Страница 75 из 84
Лиза собралась в минуту. В ближайшей аптеке купила кучу лекарств, приводя в немалое замешательство стоявшую за прилавком женщину.
- Девушка, вы скажите точнее, что вам нужно.
- Все.
- Так не бывает.
- Бывает.
- Хорошо, что у вас болит?
- Душа. Но я не для себя.
- Плохо спите?
- Очень плохо. Так, сердечное взяла. Вот здесь у вас написано общеукрепляющее. Пробейте тоже...
Через час она уже стучалась в маленькую давно некрашеную дверь старенького домика на кладбище. Никто не ответил. Толстикова слегка подтолкнула и дверь открылась. Еще одна дверь, в сенях. Лиза вновь постучала и произнесла:
- Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешную.
- Аминь, - ответил ей слабый старческий голос.
Отец Николай лежал в кровати. Если бы не зажженные в каждом углу комнаты лампады, Лиза вряд ли разглядела, как осунулось лицо священника. Она опустилась на колени и протянула руки для благословения. Отец Николай перекрестил и благословил молодую женщину, затем поманил ее к себе: "Ближе" - и поцеловал в макушку.
- Пришла? Хорошо. Значит, услышала.
- Отец Николай... батюшка, что-то вы хворать вздумали?
- Так ведь, слава Богу, пожил. Грех жаловаться. До Рождества точно доживу, а там...
- Батюшка, не говорите так, и Лиза вскочила, вспомнив про сумку, я вот лекарств вам принесла.
Отец Николай улыбнулся:
- Глупенькая ты у меня, Лизонька. Совсем еще девчонка.
Столько в этих словах было любви, что слезы сами навернулись на глаза гостьи.
- Не обижайся, - и он погладил Лизу по голове.
- А я и не обижаюсь.
- Вот и правильно. Мне сейчас совсем другое лекарство требуется, а не твои пузырьки. Ну, да ладно. Поговорить я с тобой хотел. Бери стул, садись поближе, и слушай старика.
Но Лиза не сдавалась.
- Батюшка, я чаю хорошего купила. И черного, и зеленого. Печенье...
- Ох, заботушка! Хорошо, оставь. Пригодится. А теперь я тебя кое о чем спросить хочу.
- Слушаю, батюшка.
- Вчера Михайлов день был, праздник великий архистратига Михаила. В церковь ходила?
- Некогда было. Простите батюшка.
- Значит, за упокой отца родного и мужа даже свечки не поставила?
- Забыла! Лиза чувствовала, что краска стыда заливает ее лицо. Сейчас столько забот навалилось, переживаний...
- Молчи! неожиданно повысил голос отец Николай. Затем добавил мягче:
- Когда человек оправдывается гордыня его устами глаголет... Еще спросить хочу. С Асинкритом живете как муж и жена? Что молчишь?
Лиза стала пунцовой и еще ниже опустила голову.
- Не слышу...
- Да.
- Опять не слышу...
- Живем, батюшка. В гражданском браке.
- Как, как это называется?
- Брак. Гражданский. Мы же любим друг друга, батюшка. Когда все утрясется...
Лиза не договорила. Внезапно отец Николай приподнялся и легонько стукнул ее своим маленьким кулачком по голове.
- Эх ты, башка садовая. Утрясется! А ты не думаешь, что потому и не утрясается все?
- Почему? переспросила заплаканная Толстикова.
- В церковь не ходишь, Бога не благодаришь. Ты думаешь, это твой Асинкрит умный такой взял и разрешил все проблемы? Молчишь, и правильно делаешь, что молчишь. Живешь в блуду...
Толстикова не выдержала:
- Это неправда!
- Правда!
- Нет, не правда, батюшка. Мы любим...
- Не оправдывайся! Если по-настоящему любите друг друга, сначала под венец встаньте, Богу клятву дайте. И станете тогда одним целым. А то придумали гражданский брак! Как-то ко мне приходит одна женщина. Мы, говорит, хотим лучше узнать друг друга. И моего благословения, дура, просит. Ну я и "благословил" ее до ворот палкой гнал.
Священник замолчал.
- А что потом, батюшка? шмыгая носом спросила Лиза.
- А потом пришла опять. Ревела, как ты сейчас. Хахаль "узнал" ее, а потом ушел "узнавать" другую.
- Сидорин не такой, - начала было Лиза, но под грозным взглядом старика остановилась. Простите...
- Так-то же. Повезло тебе пост начинается. Самое главное время для души: когда каешься и постишься свое сердце до донышка видишь.
- А можно у вас исповедаться?
- Нет, слаб я, да и отказываю всем, почему тебе должен делать исключение?
Лизу огорчили последние слова отца Николая. Он заметил и это.
- Еще и обидься. Я другое имел в виду: кого больше любишь с того больше и спрашиваешь. А вот после Рождества я соберусь силами, и Бог даст, обвенчаю вас.
- Поняла, - просияла Лиза. Все сделаю, как вы сказали.
- Вот и хорошо. Когда Асинкрит вернется, пусть придет ко мне. Один. Без тебя. Поняла?
- Поняла, только не ругайте его сильно, батюшка. Он горячий, вспыльчивый.
- И я тоже горячий.
- Вот я и говорю...
- И зря говоришь. Другой у меня к нему будет разговор. Наш с тобой передашь ему сама. А что заступаешься за Асинкрита это правильно, но, запомни: ответ за семью всегда мужчина держит.
- Вы же сказали одно целое...
- Ишь ты, вспомнила! Сказал. Да и не я это сказал, а Другой, - и отец Николай торжественно перекрестился. И вообще, девонька, мудрость она не в умении правильные слова говорить, а в том, чтобы вера без дела не жила. Ко мне иной раз приходят чаще совсем молодые, смотрят чуть ли не в рот, мол, научи, батюшка, как правильно жить. Говорят "правильно", а думают счастливо. Очень просто, отвечаю. Почитай отца и мать свою и будешь долголетен. Не суди никого и болеть не будешь. Если ты женщина почитай мужа своего, если мужчина береги и заботься о жене, Богом тебе данной. Детей воспитывай в любви и строгости. Всегда твори милостыню. И за все благодари Господа. Как, спрашивают, и это все?
Вдруг отец Николай засмеялся:
- Они, видать, меня дурачка с каким-нибудь тибетским гуру перепутали. Думают, сяду сейчас в позу лотоса, подниму руки к небу, затем поднимусь к потолку и произнесу оттуда сверху что-нибудь вумное. Он так и сказал "вумное". И вновь засмеялся, искренне и открыто, как ребенок.
Лиза улыбнулась, а затем неожиданно даже для себя, спросила, пряча хитринку в глазах:
- А разве вы этого не умеете?
- Чего?
- Левитировать?
- Чего-чего?
- Ну, летать. В воздух подниматься.
Отец Николай погрозил Лизе пальцем, затем сказал:
- А чего тут уметь? Это все фокусы, девонька. Для тех простаков, кто вроде бы истину ищет, а на самом деле приключений и чуда. Поэтому и прутся в эту Шамбалу, прости, Господи.
- А идти не надо?
- Почему же? Надо. Только не туда, а к Нему, - и одними глазами старец показал на икону Спасителя. И вновь перекрестился медленно и торжественно. Перекрестилась и Лиза.
- А если человек хороший, добрый, но не верит в Бога, тогда что, батюшка?
- Все равно идти надо навстречу своему сердцу.
- Что к нему идти, оно всегда с нами, - притворилась непонимающей Толстикова. Ей, как и любой женщине, хотелось больше конкретики, а старец выражался символами.
Отец Николай улыбнулся:
- Хорошо, скажу по-другому: живи сердцем и не стой на месте...
- А если захочется передохнуть?
- Нельзя.
- Но почему?
- Или вперед, или назад. Третьего не бывает.
- Батюшка, но ведь иной раз просто паузу требуется взять...
- Для чего?
- Чтобы жизнь обдумать свою...
- Иди вперед и обдумывай.
- А если человек решится все начать с нуля?
- То есть по-новому?
- Да.
Старец замолчал, будто решая, сказать или не сказать. Позже Лиза поняла: отец Николай очень не хотел предстать перед ней " фокусником", боялся той самой "прелести", которую имел в виду, говоря о восточных "мудрецах". Но в конце концов он решился, видимо, посчитав, что вера Толстиковой достаточно крепка, чтобы не соблазниться услышанным.
- Когда Асинкрит жил в Тамбове, он купил в магазине маленькую зеленую книжку стихи местной поэтессы. Слыхала такую фамилию Дорожкина?
- Нет, не слыхала. Это он вам рассказывал?
- Ничего он не рассказывал.
- Дорожкина, говорите?
- Заметила, какая "говорящая" фамилия? Ему стихи не понравились, и он отложил книгу в сторону. Но не выбросил ее. Так вот, когда он приедет, попроси его найти эту книгу, открыть наугад и прочитать одно стихотворение. Хорошо? И тогда ты поймешь, почему нельзя стоять на месте...
- Именно наугад?
Старец кивнул.
- Все. А теперь иди с Богом. Устал я очень.
***
Сидорин приехал через два дня. Лиза кормила его ужином. Странно, но в этот момент она чувствовала себя простой деревенской бабой, которая сидит, подложив руку под подбородок, и рассказывает мужу новости, случившиеся за то время, пока его не было дома. И она рассказала Асинкриту о своей встрече с отцом Николаем. Немного заколебавшись, поведала даже о том, как придя домой, попыталась найти зеленую книгу. Перевернула вверх дном весь дом, но произведения неизвестной поэтессы Дорожкиной в доме не оказалось. Молча поглощавший до этого пищу Сидорин, со вздохом отложил вилку и сказал: