Страница 24 из 53
Свою безграничную любовь ко Христу Достоевский воплощает в своих положительных героях — Алеше и Зосиме, Макаре и князе Мышкине. Образ Христов — главная творческая сила в душах их. Он светится в лицах их, действует через слова их, проявляется через каждое дело их. Они христолики, они Христу подчинены. Положительность их — в христоликости душ их. Они представляют новый тип человека, человека, сформированного по образу Богочеловека; они олицетворяют новую категорию человечности — богочеловечность; они — больше, чем люди, они — боголюди. В христоликих душах своих они ревностно и свято хранят чудесный Лик Христов, мудро его проносят через хаос своего времени и создают православную теодицею.
Глава 2. Над тайной пшеничного зерна
В любой момент своей жизни человеческая личность ужасно сложна, ужасно беспредельна. В этом и опасность быть человеком, в этом и горечь. Человек — горькая тайна, необычайно горькая; кто не верит, пусть проверит и убедится. Многих тайна эта горькая отравила, многих до сумасшествия и самоубийства довела, многих в неизлечимых богоборцев превратила. Она и Достоевского травила, да не отравила; она и Достоевского до самоубийства доводила, да не убила; она и Достоевского в невиданного богоборца превратила, но не осатанила. Жестоко мучимый ею, Достоевский всеми возможными способами пытался через своих антигероев ее подсластить; он применял все человеческие средства, но после каждого из них горькая тайна становилась еще горче, еще ужаснее. Когда все человеческие средства оказались недейственными, когда все человеческое потерпело поражение, Достоевский был вынужден оставить человека и человеко–бога, а искать Богочеловека. Искал он Его всюду, а нашел в Православии. И к великой, величайшей радости своей он открыл, что в Пресветлой Личности Богочеловека Христа горькая тайна человека становится сладкой и благой. Это радостное открытие свое Достоевский воплотил в христоустремленных и христоликих своих героях. Все они переживают тайну человека как сладкую тайну, как благую весть. Все они одно показывают и одно доказывают: человек — сладкая тайна Божия.
Они это показывают и доказывают не теоретически, не рационалистически, не схоластически, а опытно, экспериментально, жизненно; они — необычайно живые личности, полные христоликого содержания и христоликой энергии деятельности. Рассмотрите до дна их души, их умы, их сердца, их дела — всюду найдете как творческую силу Лик Христов. Их христоликость является очевидным и неопровержимым фактом. Но как они пришли к этой христоликости? Как стали христоликими? Как вобрали в себя Лик Христов и сделали Его обликом и содержанием своей личности? Как формировали себя по Образу Христову?
Чтобы ответить на эти вопросы, не искажая Достоевского, необходимо подвергнуть психологическому анализу его христоликих героев, найти элементы, которые их составляют, и законы, которые ими управляют. Эти личности весьма сложны и не подлежат никакому рационалистическому анализу, ибо души их вытканы из христоликих добродетелей — веры, молитвы, смиренности, кротости, любви, надежды, доброты, милостивости, праведности и др. Прежде чем стать составной частью самой души, каждая из этих добродетелей вызывает в душе весьма сложный психический процесс и подвиг; вся личность человеческая участвует в этом подвиге; с великим и постоянным напряжением и трудом она постепенно усваивает каждую из христоликих добродетелей, пока они наконец не станут органической частью ее сущности. Вся жизнь личности входит в христоустремленный подвиг, и личность находится в непрестанном самоусовершенствовании по Образу Христа [279] и постепенно становится христоликой. Прекрасные христоликие личности православных подвижников и святых создавали себя таким способом. Многовековым опытом своим они создали особую опытную науку, науку о духовной самодисциплине, о самоусовершенствовании, науку о нравственном перерождении человека.
Центр этой науки — Образ Христов: к Нему движение через многочисленные христоустремленные подвиги; вся человеческая личность непрестанно тяготеет к Нему, стремится к Нему, пока наконец не соединится с Ним и не достигнет своего абсолютного смысла, окончательной полноты и блаженства.
Достоевский, переживший крах всех чисто человеческих, западноевропейских средств для решения проблем личности, уясняет, что только эта опытная православная наука предоставляет средства для ее правильного решения и для развития личности до полного и абсолютного совершенства. Он говорит: «Все тайны, как привести себя к совершенству и братству, даны в Православии и в его дисциплине — самосовершенствовании» [280].
Он утверждает, что Христос и самосовершенствование — основа всему, что личное самосовершенствование является не только началом [281] всего, но и продолжением всего, и исходом [282]. Это путь Христа и Православия, путь древней Христианской Церкви [283]. В Православии всё сводится к личному самосовершенствованию: все нравственные идеи и идеалы, все социальные идеи и идеалы основываются на идее личного абсолютного самосовершенствования [284]. Эта идея нравственного самосовершенствования исходит из мистических идей, из убеждения, что человек вечен, что он таинственно связан с иными мирами и с вечностью [285]. Путем непрестанного самосовершенствования и возрастания к Пресветлому и вечному Образу Христову люди из себя создавали бого–людей, из грешников — святых. Святые прошли этот путь, чтобы и мы им пошли. «Святые светят и всем нам путь освещают» [286], — говорит Достоевский. Они — «положительные характеры несказанной красоты и силы» [287]. Они идеал для всех; они вожди, и нужно, чтобы мы ведомы были ими, как блудные сыновья [288]. Для Достоевского святой — самый положительный и самый лучший тип человека, самое дивное и самое полное выражение всего, что называется человеком. Поэтому Достоевский еще с юных лет изучает психологию святых, знакомится с тайнами ее и усердно исследует все наитончайшие законы ее. Ему свойственны величайшее молитвенное восхищение и любовь к св.
Тихону Задонскому, русскому святому восемнадцатого века. Св. Тихон для него — «положительный русский тип, который русская литература ищет» [289]. Описать св. Тихона, сделать его литературным типом, положительным типом русской литературы, для Достоевского становится заветным идеалом. В 1870 году он планирует «Братьев Карамазовых» и пишет Майкову: «Авось выведу величавую положительную святую фигуру… Я ничего не создам [290], я только выставлю действительно Тихона, которого я принял в свое сердце давно с восторгом. Я сочту, если удастся, это для себя уже важным подвигом» [291].
Чтобы как можно успешнее осуществить свою заветную мысль, Достоевский посещает русские монастыри [292], наведывает и изучает современных ему подвижников, духовных старцев, встречается с известным Оптинским старцем Амвросием. И ему удается в образе старца Зосимы представить нам настоящего святого, тип христоликого православного святого необычайной красоты и притягательности. Он очень напоминает св. Тихона и старца Амвросия, который вместе с другим Оптинским старцем, Макарием, послужил Достоевскому живым прототипом для образа старца Зосимы [293].
Несомненно, старец Зосима — положительный образ Достоевского, в котором он представляет православное решение проблемы личности. Для него старец Зосима — святой, и как таковой «имеет истину, является хранителем истины Божией». «…Он свят, в его сердце тайна обновления для всех, та мощь, которая установит, наконец, правду на земле, и будут все святы, и будут любить друг друга, и не будет ни богатых, ни бедных, а будут все как дети Божии, и наступит настоящее Царство Христово» [294]. Святой, духовный старец знает, что есть в человеке, знает тайну человека, опытно знает тайну возрождения каждой человеческой личности. Объясняя роль духовных старцев в Православной Церкви, Достоевский задает вопрос: «Что же такое старец?» и отвечает: «Старец — это берущий вашу душу, вашу волю в свою душу и свою волю. Избрав старца, вы от своей воли отрешаетесь и отдаете ее ему в полное послушание, с полным самоотрешением. Этот искус, эту страшную школу жизни обрекающий себя принимает добровольно, в надежде после долгого искуса победить себя, овладеть собою до того, чтобы мог, наконец, достичь, чрез послушание всей жизни, уже совершенной свободы, то есть свободы от самого себя, избегнуть участи тех, которые всю жизнь прожили, а себя в себе не нашли.