Страница 2 из 10
Древнецерковные полемисты ничуть не преувеличивали, говоря, что Маркион занимался "обсечением" Писаний и пользовался при этой своей работе не стилем, а мечом: современная наука вполне все это подтверждает. В Евангелии Луки всего 1151 стих, а как можно видеть из кропотливых изысканий Теодора Цана, Маркионом совершенно опущено 324 стиха, сделаны различные изменения в 60-ти стихах; кроме того, о 190 стихах нет определенных данных; так что лишь о половине текста канонического Евангелия Луки можно определенно сказать, что она была усвоена Маркионом в его анонимное Евангелие [47].
Таково было "свободное" отношение гностиков, особенно Маркиона, к канону и тексту новозаветных книг. Но и другим, не менее лукавым, по словам Тертуллиана, образом накладывали гностики руки на истину, давая ложные толкования тому, что принимали и в неповрежденном виде [48].
Не все в Писании, по мнению гностиков, было равноценно. Наиболее радикальным был взгляд валентиниан, но которому не только апостолы, но и Сам Господь говорил, то от Демиурга, то от средины, а иногда от высоты (a medietate, interdum autem a summitate fecisse sermones) [49]. Чем руководились валентиниане при разделении Писаний на эти три части, совершенно неизвестно; очевидно, своим только произволом [50].
По существу довольно близко подходит к этому взгляду и весьма распространенная среди гностиков так называемая теория аккомодации. По этой теории Иисус Христос и Его апостолы не всегда говорили ясно и определенно, а приспособлялись к тому состоянию, в котором находились их слушатели [51].
Сам Христос учил апостолов образами и притчами, и только иногда но отдельности ясно и определенно, притом не всех, а только тех, кто мог воспринять полную истину в ее чистом виде [52]. А поэтому почти все Писание — как бы загадка и притча, которую нельзя понимать буквально, и в словах Христа: "ищите и найдете" гностики видели прямую заповедь искать скрытого в Писании таинственного смысла [53].
А смысл этот можно найти лишь посредством аллегории, и вот мы видим, что не только притчи, но и исторические части Нового Завета подвергались у гностиков аллегорическому истолкованию. "Взявшись, — говорит св. Ириней, по пословице, из песку вить веревки, пытаются к своим положениям приладить (prosarmozein) с видом вероятности Господни притчи, или пророческие изречения, или апостольские слова, чтобы вымысел их не казался неимеющим никакого свидетельства" [54].
"Притчи и иносказания, которые но обоюдности (to amjibolon) могут посредством изъяснений (аллегорического) быть относимы ко многому (eiV polla elcein), они иногда с великим насилием и хитро, приспособляют (ejarmozonteV) к своему вымыслу" [55]. Пользуясь аллегорическим методом толкования, гностики находили в Св. Писании все, чего только они там тенденциозно ни искали [56].
Преимущественно в первой книге Иринея "против ересей", в Excerpta ex scriptis Theodoti и в разных фрагментах мы видим целый ряд гностических толкований Нового Завета, причем одно толкование причудливее другого и даже одно место иногда истолковывается по-разному [57]. Приведем несколько примеров. "Где только употребляется слово "век" или "века" (aiwn, h aiwneV)
, везде они находят указание на этот эонов", — жалуется св. Ириней. Тридцать эонов указаны в Писании тридцатью годами, в которые Спаситель ничего не делал явно [58]. Произведение двенадесятицы эонов (thV dwdecadoV twn Aiwnwn) гностики видели в том, что Господь, будучи 12-ти лет, беседовал с книжниками, а также и в избрании двенадцати апостолов. Остальные восемнадцать эонов указаны в том, что Господь, по воскресений из мертвых, пребывал (diutrijenai) с учениками восемнадцать месяцев.
Кроме того, двумя начальными буквами Его имени Иисус, т. е. иотою (i) и итою (h), по мнению гностиков, будто бы указаны восемнадцать эонов. Первая буква в имени Господа Иисус — иота (i) означает десять эонов, почему Спаситель и сказал: иота едина или едина черта не прейдет, пока не исполнится все [59]. Учение об отпадении двенадцатого эона гностики видели в отступничестве Иуды, двенадцатого апостола, в страдании Господа в двенадцатый месяц года, в исцелении кровоточивой женщины после двенадцатилетней болезни [60]. Еще пример. В притче о винограднике (Мф. 20, 1-16)
говорится, что хозяин выходил для найма работников в первый, третий, шестой, девятый и одиннадцатый часы. Если сложить эти числа, получится тридцать, а это, по мнению гностиков, указание на тридцать эонов [61].
Приведенные примеры, не принадлежащие к числу худших [62], показывают, как далеко заходили гностики в аллегорическом толковании новозаветных книг, и можно вполне согласиться с Тертуллианом, что подобное толкование вредило истине не меньше, чем самая порча текста [63].
Нам остается еще добавить, что Маркион совершенно не хотел знать аллегорического толкования и был сторонником исключительно буквального понимания текста [64]. Да и другие гностики при случае упорно настаивали на буквальном смысле, если это благоприятно было их учению [65].
Таково было отношение гностиков к Новому Завету.
Пред церковными писателями лежала задача — защитить апостольское наследство Церкви от вражеских нападений, а также и установить свое, церковное отношение к книгам Нового Завета. Как же исполнили эту весьма важную задачу церковные писатели второго века?
Прежде всего обращает на себя внимание тот факт, что церковные писатели второго века очень мало занимаются легальной разработкой исагогических вопросов; они вообще утверждают, что Писания имеют происхождение от апостолов [66], как бы мимоходом замечают, что та или другая книга Нового Завета написана именно определенным известным лицом, [67] но вопросом о каноне священных книг, подробным доказательством подлинности той или другой книги, историей и критикой текста, одним словом, исагогикой в нашем смысле этого слова церковные писатели почти не занимаются.
Четыре страны света, четыре главных ветра, четыре лица у херувимов, четыре вида животных, четыре главных завета, — всего этого, но мнению св. Иринея, вполне достаточно для доказательства того, что и Евангелий может быть только четыре [68], и св. Ириней чувствует себя вправе называть невежественными и дерзкими тех, кто привносит видов Евангелия больше или меньше [69].
Но вместо этого, церковные писатели высказывают свой принципиальный взгляд на Писание и на всякие споры о нем. Рассуждать, по словам Тертуллиана, должно прежде всего только о том, кому принадлежат Писания (cujus sint Scripturae) [70], чтобы не допускать к ним того, кому они не принадлежат [71]. Писания принадлежат только Церкви [72]; еретиков же и допускать не нужно к состязанию о Писании; они не христиане и не имеют никакого права на христианские Писания [73].
Еретиков Церковь может спросить: кто вы такие? Вы не мои, что же у меня делаете? Ты, Маркион, но какому праву рубишь мой лес? С чьего позволения ты, Валентин, превращаешь (transvertis) мои источники? Какою властью, Апеллес, изменяешь мои границы? Что вы, прочие, здесь сеете и пасете по своему произволу? Это мое владение. Я владею издавна. Я имею твердое основание от самих авторов, которым Писание принадлежит (ab ipsis auctoribus, quorum fuit res). Я наследница апостолов.
Вас, конечно, навсегда они лишили наследства и отвергли, как чужих, как врагов [74]. Преимущественно против Маркиона выдвигает Тертуллиан свой любимый аргумент давности, argumentum praescriptionis: что древнее, то и есть истина [75]. По мнению Тертуллиана, аргумент древности единственный надежный в решении вопроса о подлинности Евангелий, иначе конца не будет взаимным упрекам в подложности Писаний.
Но бесспорно, церковные Евангелия древнее Маркионова Евангелия. Евангелия в Церкви были и раньше Маркиона, и сам Маркион, когда принадлежал к Церкви, признавал Евангелия церковные, а свое он сочинил уже только после того, как был извергнут из Церкви и впал в ересь. А потому именно Маркион есть исказитель Евангелия, обращавшегося в Церкви от времен Тиверия до времен Антонина [76].
Таким образом, Церковь — хранительница книг Нового Завета. Что издавна сохранялось в Церкви, то и несомненно подлинно. Евангелие — столп и утверждение Церкви (stuloV cai sthrigma EcclhsiaV) [77], но Церковь же и сохраняет Писание, Писание и Церковь неотделимы друг от друга. Эта непоколебимая уверенность и заменяла церковным писателям второго века все исагогические исследования. А потому, пишет св.