Иеромонах Роман

Монастырь Морача. XII век. Фрески более позднего, XVI века. В окнах монастырского корпуса возникают и исчезают мужские и женские дымящие фигуры. Во дворе и за оградой бегают дети. Непонятно. Подходят улыбающиеся игумен и искушенец — вся братия. Из разговора узнаем, что они приняли 30 беженцев из Хорватии, Боснии. По человечески это и понятно, и похвально, но как спасаться в суете? Война коснулась и монастырей.

Темнеет быстро. Нужно думать о ночлеге. Верст за сто, в местечке Церноевич есть монастырь, где подвизается знакомый иеромонах. Туда-то мы и несемся.

Дорожное происшествие — отключилась левая фара. У первого же столба тормозит полиция. Разворачиваю карту, с невинным видом спрашиваю, правильно ли мы едем. Русская речь делает свое дело — нас отпускают.

— Они уже пожалели об этом, — веселится отец Антоний, — у нас и сзади не горит.

Приехали довольно поздно. Уговариваю отца Антония никого не беспокоить, но тот настроен решительно:

— Пусть смиряются, столько пилили.

Открывает решетчатую входную дверь — исчезает. В здании вспыхивает свет. Сквозь дрему слышу голоса. Возвращаются вдвоем. У послушника сокрушенный вид: настоятель вечером улетел в Белград, келья заперта.

— Ничего, ничего, — успокаиваю его, — передайте ему кассету, скажите, кто был. Мы торопимся, нас ждут в другом месте.

Другое место — небольшая придорожная площадка, которую пробивной отец Антоний с трудом отыскал на горной трассе. Глушит мотор, смеется:

— Это не Введенский монастырь (откидывает сиденье), малина кончилась. Начинаются будни.

2 июля. Пяток. Будни порадовали ослепительным утренним солнцем. Пробуждаемся. Выхожу из машины — мы в окружении скал, облепленных редким кустарником. Чистимся, приводим себя в порядок, и катим Бог весть куда.

Город Цетинья. Подъезжаем к Свято-Рождественскому мужскому монастырю при митрополии. Иеромонах Лука ведет нас в приемную, охотно отвечает на вопросы.

— Это здесь десница Иоанна Крестителя?

— Есте. Раньше она была в России. Из России белоэмигранты доставили в Белград. Когда пришли к власти коммунисты — ее забрали в государственное хранилище. По прошествии какого-то времени некий коммунист захотел продать эту Святыню. Трижды собирался, и трижды видел сон — светлый муж с бородой и длинными волосами запретил ему продавать свою руку. Коммунист пришел к митрополиту града Цетинья, рассказал про сон, — отдал Святыню.

Вспоминаю, что на Афоне, в одном из монастырей, я уже прикладывался к деснице св. Иоанна Предтечи. Говорю об этом иеромонаху — широко улыбается:

— Да, там есть часть правой руки от кисти и до локтя, а здесь — кисть.

Наконец-то многолетнее мое недоумение разрешилось.

В Храме прикладываемся к этой великой Святыне, к св. мощам Петра Цетинского, который был и святителем, и государем Черногории. Подымаемся в его келью — крохотная комнатка с толстенными каменными стенами и единственным небольшим окошком. Вот и все Царевы палаты. В этой келье находится часть мощей св. великомуч. Феодора Стратилата. Здесь же круглый год хранится Благодатный Огонь из Иерусалима.

Новый наш знакомый — иеродиакон Петр вводит в монастырское хранилище.

Осматриваем редкие по древности бесценные сокровища — облачения Патриархов, церковная утварь, ордена. Кресты, иконы, кисточка, которою помазывали Императора Николая Второго на царство. С большой любовью иеродиакон повествует о деяниях св. Петра — государя-митрополита.

— В 1806 году он пишет письмо Александру Первому. «Государь, Черногория мала, трудно ей защитить себя от врагов. Прими нас в Русское Православное царство. Я буду третьим человеком в своей стране — после Тебя, и Твоего Представителя в Черногории». — Глаза иеродиакона подозрительно краснеют. — Очень любил Русь. Тяготел к ней. Оставил такое завещание — «Кто отступит от покровительства единоверной матушки России, Всемогущий Бог да даст тому воздаяние: да отпадет живая плоть от его костей во время жизни». И тако было при нем. Тако и сейчас, — радостно добавляет отец Петр, вспоминая многочисленные случаи из современной жизни.

Осмотр закончен. Приглашает посетить православную радиостанцию, где часто используют песнопения русского иеромонаха. Находящиеся там молодые люди развеивают наше полусонное состояние стаканами холодного сока. Отец Петр хочет взять интервью. Записывает на бумаге вопросы и заранее переводит, пытаясь донести до меня смысл написанного. Идем в другую комнатку. Все стихает. Иеродиакон привычно и уверенно приступает к вопросам. Через полчаса мы покидает этот уютный рупор Православия. Несколько раз оборачиваемся — видим прощально поднятые руки стоящих на балконе сотрудников.

— Раньше, — говорит отец Петр, — город Цетинья был опорным пунктом Православия. Сейчас это антихристианское гнездо. Нецерковные черногорцы льнут к проамериканскому образу жизни, считают Св. Православие оккупацией Черногории. Несколько лет назад толпа демонстрантов количеством двести или более человек забрасывала монастырь камнями.

В спокойном голосе нашего проводника ни намека на возмущение — поражаемся и возмущаемся мы. Так, в беседе, и доходим до своей «коло» — машины. Там уже стоят — скорбный иеромонах, монах Павел (коротковолосый, с подстриженной бородкой). Им нужно добраться до монастырей, которые мы думаем посетить. Благодушный отец Лука благословляет иеродиакона показать нам местные святыни.

Горная дорога. Высота жутчайшая. Выходим из машины. Обозреваемость — до горизонта. У моря красными крышами красуется курортный город Будва. Красота — стой да гляди, и хлеба не нужно! Райские места. Одно печалит — мало места отвели Богу в этом раю. Все для плоти. Редкие Храмы словно прячутся в зелени от всеобволакивающей суеты.

Монастырь Св. Архангела Михаила. В Церкви находятся честные мощи св. мучеников, отравленных католиками в 1451году. В 1996 году земля, где они покоились, заблагоухала.

— Брали кость из могилы, — объясняет отец Петр — текло миро.

Митрополит, собор священников перенесли святые останки в монастырский Храм. Прикладываемся к благоухающим св. мощам, поем величание обличителям экуменизма.

Граница с Хорватией. Неподалеку городок Тиват.

Нужно переплыть залив. Загоняем на паром машину, выходим на обдуваемую ветром (горячим на солнце, чуть освежающим в тени) палубу. Любуемся покойной мощью гор, чистейшей бирюзовой водой. Жарко. Очень жарко. Быстро причаливаем. Ныряем в душную машину, и снова «в пут» (дорогу).

Монастырь Савина. Огромные вековые кипарисы, пальмы. Спешим в желанную прохладу Храма, прикладываемся к чудотворной иконе Божией Матери. Болезненный, но жизнерадостный архимандрит Иустин (64 года) стоит на балконе, приветливо, зазывно машет рукой. За стопками шливовицы обсуждаем церковное положение в Сербии.

— Зашто служат на сербском языке, — недоумевает отец Иустин, — привлекают народ?

В пику российским обновленцам замечу, что Сербская Церковь претворила их хотения, но служба на современном языке не наполнила Храмы и монастыри.

Добро зде быти — но нужно торопиться. Скорбный наш попутчик — иеромонах Мирон (друг убиенного иеромонаха Харитона), глухим голосом рассказывает, как шиптари рушили, сжигали монастырь 12 века в честь Св. Троицы. Он тоже имел дело с ними. Ему нужно придти в себя. Четыре дня побудет здесь, а потом, повинуясь воле епископа, вернется в Косово. Может быть на смерть. Обнимаемся на прощанье. Глаза у него заплаканные.

— Помолитесь за убиенного иеромонаха Харитона.

— Нам ли за него молиться! Он исповедник, за Христа пострадал, — пытаюсь ободрить, — будем чашу пить до дна.

Еще раз крепко обнимаемся. Любвеобильный отец Иустин объясняет, как из Москвы добраться до Белграда, а от Белграда до него.

Монастырь Подмоште. Свято-Успенская Церковь. Настоятель — молодой, радушный (у меня уже иссякли положительные синонимы: кто здесь не радушен?), в рабочем подряснике, вводит под церковные своды. Новонаписанные фрески. Средних лет иконописец в независимой позе стоит сзади, ждет оценки. Так я ему и сказал! Фрески слабенькие, заметно, что созидались не монашеской десницей. Но что об этом говорить, когда пол-Храма уже расписано?

Поднимаемся на плоскую кровлю, пьем холодную воду с лимоном — прощаемся.

Отец Венедикт провожает нас до Храма, долго стоит, пока буйная придорожная растительность не скрывает монашеской фигуры с высоко поднятой рукой.

— Овде (здесь) самая любвеобильная братия, — констатирует отец Петр.

Монастырь Дулево. Церковь в честь первомученика архидиакона Стефана. Рядом протекает источник св. Саввы. Настоятель — кроткий иеросхимонах Савва (58 лет). Сорок лет в монашестве. Седые волосы покрывает старенькая греческая скуфья. Немного юродствует. Взгляд радостный. Глаза — скорбно-веселые. Показываю ему псковские места, скит, Старца отца Николая. Отец Савва достает очки, с любовью взирает на моего духовника.