Страница 20 из 29
Проехав почти всю Черногорию и почти достигнув Адриатики, мы прибыли в город Цетинье, где находится духовная семинария. У входа нас встретила группа учащихся.
— Ну, что вы нам споете? — спросил отец Владислав.
— Об этом вы легко догадаетесь сами, — ответили ребята.
И верно: мы без особого труда догадались, что семинаристы спели тропарь святителю Петру Цетинскому. А через несколько минут, войдя в храм семинарии, мы прикладывались к честным и цельбоносным мощам святителя. Затем началось вечернее богослужение, и протоиерей Владислав Свешников прочитал акафист святому Иоанну Предтече (его десница покоится в раке святителя Петра). Заключительный стих каждого икоса: «Радуйся, великий Иоанне, пророче и Крестителю Господень» мы пели все вместе — и гости, и хозяева. Это была глубокая соборная молитва, которая наверняка запомнилась всем присутствовавшим.
А потом любезные хозяева познакомили нас с ризницей — это довольно большой музей, в котором мы увидели немало интересного.
В Цетинье у нас осталось много друзей, и мы, конечно же, будем часто вспоминать о них. Наш визит лишь укрепил давние дружеские узы, которые связывали Россию и Черногорию.. В прошлом веке две черногорские княжны, Анастасия и Милица, — прибыв в Россию, стали женами Великих князей — Николая Николаевича (младшего) и Петра Николаевича. Напомню, что княжны были дочерями князя Негоша, впоследствии черногорского короля Николая. Тут уместно рассказать об одном историческом факте, который несправедливо забыт и который должен знать каждый русский человек.
На одной из встреч с послами европейских стран (это произошло в середине 80-х годов XIX века) Государь Император Александр III произнес знаменитый тост: «Я пью за здоровье моего единственного друга князя Николая Черногорского!» На другой день эти крылатые слова стали известны всему миру.
В этой истории хочется отметить два важных момента. Во-первых, этот замечательный тост прозвучал не в кругу Царской Семьи, не в кругу близких друзей и единомышленников Царя, а на встрече с известными дипломатами европейских стран, но нашего Государя мало беспокоил тот резонанс, который вызовет этот тост, — Россия в то время была столь велика и могущественна, что Царь мог не обращать внимания на подобные пустяки. И во-вторых, и в прошлом веке, и в настоящем истинные друзья России могли быть только в Сербии и Черногории.
Острог
Мы вышли во двор семинарии, и нестройный шум (гвалт, крики, голоса, усиленные современной аппаратурой), который едва проникал в здание, обрушился на нас шквалом.
— Что это? — поинтересовались мы.
— Политический митинг.
— Предвыборный?
— Да.
— Все как у нас.
— Балаганы везде одинаковы.
— Может быть, нам остаться на ночь? — спросили мы у хозяев.
— Нет, нет, — ответили они, — вам лучше уехать: во-первых, здесь могут быть беспорядки, а во-вторых, вас уже ждут в монастыре «Острог».
Большого труда стоило выбраться с автомобильной стоянки, так как она была до отказа забита транспортом (хорошо, что «балаган» к этому времени подошел к концу и машины стали разъезжаться).
Уже стемнело. Мы долго петляли по узким улочкам, пока выбрались за город. Было освещено только шоссе, а кругом царила темнота, и в небе одна за другой зажигались звезды. Дорога стала подниматься в горы — освещения тут не было никакого; фары выхватывали небольшой кусочек дорожного полотна. Мы ехали таким образом довольно долго, и вдруг автобус остановился.
— В чем дело, Миле? — спросили мы у водителя.
— Развилка, — ответил он. — Не знаю, куда ехать.
Невдалеке виднелись огоньки, там, скорее всего, находилась крестьянская усадьба. Предраг быстрым шагом направился в ту сторону. Мы вышли из автобуса. Южная, теплая ночь полностью вступила в свои права: звезды полыхали, как факелы в разгар карнавала; воздух был недвижим, и ничто не нарушало тишины.
Появился Предраг, он шумно дышал.
— Ну как?
— Дом на замке.
— Пойдем прямо, — предложил Игорь Алексеевич, — кого-нибудь встретим...
Они ушли, а мы, прохаживаясь по-над обрывом, созерцали ночь. Прошло минут пять, а может, и больше, наши разведчики вернулись и сказали, что нужно ехать прямо.
Мы проехали всего несколько километров, когда перед нами возник тоннель. Медленно, очень медленно наш автобус стал не въезжать, а лучше сказать, вползать в него: один метр, другой, третий… Стоп! Дальше нельзя! Как обычная рубашка бывает тесна для геркулеса, так и этот горный тоннель был явно тесен для нашего красивого городского автобуса. Миле осторожно открыл дверцу и, стоя одной ногой в автобусе, а другой упершись в скалу, внимательно осмотрел тоннель впереди себя. После этого — позади, обратив особое внимание на верхний свод и на зазор между ним и крышей машины.
— Дети, — сказал он, — если вы будете сидеть очень тихо, затаив дыхание, и не пророните ни звука, то я попробую миновать этот тоннель. Согласны?
— Да, конечно!
Затаили дыхание не только дети, но и мы, взрослые, потому что никто не знал, пройдет ли наш автобус, не застрянет ли в скале, словно пробка в бутылке шампанского, не станем ли мы пленниками этих гор, и вообще было неясно, чем все это кончится. Автобус двигался уже не метр за метром, а скорее, сантиметр за сантиметром; Миле смотрел то в левое боковое зеркало, то в правое, поворачивая рулем лишь чуть-чуть, но от этого «чуть-чуть» и зависела сейчас наша судьба. Наш Миле был похож в эту минуту на морского капитана, который с помощью чуткого руля ведет свой корабль сквозь опасную узкость.
Еще сантиметр, еще, Миле все чаще и чаще поворачивает голову, смотря в зеркала; Господи, помоги! Вот уже конец тоннеля виден; ну, еще немножечко, еще! Кажется, получается; вот уже нос автобуса выглянул из тоннеля — так лиса, высматривая грозящую ей опасность, вылезает из норы; вот уже треть автобуса миновала тоннель, половина, две трети — мы сидим, затаив дыхание; вот Миле дал газ… это значит — тоннель позади… и в ту же секунду салон автобуса наполнился рукоплесканиями — мы благодарили нашего непревзойденного, нашего очаровательного Миле за то чудо, которое он совершил на наших глазах.
Но узкая дорога вела нас все выше и выше; мы продвигались очень медленно, почти ощупью; в автобусе царила напряженная тишина. Вот дорога круто пошла влево; Миле, часто перебирая руками рулевое колесо, попытался преодолеть этот поворот, но у него ничего не вышло — автобус уперся лбом в каменную стену, — нет, эта дорога явно не для нашей машины!
Миле, проворно работая руками, стал сдавать назад — мы в один голос ахнули: ведь там же пропасть! Автобус качнулся — это Миле нажал на тормоз. Вовремя! Еще бы немножко — и… Наш водитель, опять быстро работая руками, двинулся вперед — еще круче, еще! — и, слава Богу, миновал поворот. Мы — почти одновременно — выдохнули: пронесло!
Ко второму серпантинному повороту, который вскоре последовал за первым, мы отнеслись более спокойно — ко всему привыкаешь в пути.
Неожиданно подъем кончился, впереди блеснул свет, Миле прибавил скорость — и…
— Монастырь! — радостно воскликнул Предраг.
Наверно, с такой же радостью впередсмотрящий матрос после многомесячного скитания по бескрайним просторам океана кричит: «Земля!»
Мы поблагодарили святителя Василия Острожского за то, что он помог нам приехать сюда, и отправились в гостиницу. Это было большое двухэтажное здание (позже мы узнали, что в нем раньше располагалась школа).
— Вас долго не было, и мы очень волновались, — сказала дежурная по гостинице. — Устраивайтесь на отдых и чувствуйте себя как дома.
Мы чувствовали себя тут действительно как дома, а спали так крепко, как нигде.
Рано утром мы начали подъем в гору, в то место, где подвизался святитель Василий Острожский. Дорога идет «галсами», как бывает всегда, когда нужно преодолевать крутизну. Асфальт новый, — значит, дорога проложена совсем недавно. Один галс, девятый, семнадцатый… скоро мы сбились со счета. В самом начале пути нас обогнала легковая машина. «Надо было проголосовать», — пришла запоздалая мысль. А впрочем, нет, пешком лучше — мы идем к великой святыне, следовательно, нужно потрудиться.
Скоро нам надоело идти по бесконечной асфальтовой ленте, и мы свернули на старую тропинку — более крутую, более трудную, но зато и более краткую: тропинка вьется между соснами; когда-то — в отдельных, особенно крутых, местах — она была выложена камнями, но сейчас их осталось мало, и, сдвинутые с насиженных «гнезд», они только затрудняют путь. Выйдя на асфальтовую дорогу, мы ищем старую тропинку и снова углубляемся в лес.
Еще одно усилие — лес расступился, и мы увидели гигантскую отвесную скалу серого цвета. Святитель Василий отыскал в этом месте глухую пещеру, чтобы в уединении, вдали от людей, предаваться аскетическим подвигам и возносить молитвы Господу Богу обо всем грешном мире. Поднимаемся по ступенькам; нас встречает высокий почтенный старец — его зовут отец Иоиль; у него мудрые глаза, высокий лоб, движения неторопливы, размеренны, от него веет тишиной и спокойствием. «Вот человек, который не умеет суетиться», — подумал я.