Страница 45 из 51
Такой глупостью, чем-то суетным, ничтожным может показаться не только мнимая скорбь при беззаботной и бесскорбной на самом деле жизни в монастыре, но и какая-нибудь тяжкая брань с тем или иным видом греха (от этого часто возникает уныние), и какая-то по-настоящему невыносимая скорбь, даже тяжелая болезнь - своя ли или близких. Благодаря памяти смертной все предстает в другом свете, а именно в истинном свете. Человек отрезвляется и понимает, что в действительности все приводящее его в состояние уныния, обезоруживающее его - мираж и что не нужно всему этому придавать значения.
Уныние не всегда выражается, как я говорил, в том, что человек просто приходит в грустное состояние. Иногда уныние имеет совершенно противоположный вид: человек веселый, радостный, ко всему относится с какой-то живостью - ко всему, кроме духовных занятий. Такой вид уныния еще страшнее. Мы видим вокруг себя людей, находящихся не только в унынии, но в глубочайшем отчаянии. Весь мир погружен в отчаяние. Один знаменитый подвижник нашего времени - схиархимандрит Софроний Сахаров говорил, что современное неверие - это следствие отчаяния, все человечество впало в отчаяние. То есть люди чувствуют такую безысходность, так они отчаялись в своем спасении, что уже отрицают даже Бога, бытие Божие, для того чтобы можно было жить спокойно. Любое заблуждение на самом деле есть следствие той или иной страсти. И безбожие, по очень остроумному мнению Софрония Сахарова (остроумному не в смысле шутки, а в смысле остроты ума), которое мне кажется правильным, по крайней мере достойным внимания, - это следствие отчаяния. Люди, поддавшиеся глубочайшему, совершенно безысходному отчаянию, веселятся необыкновенным образом. Их веселье - "пир во время чумы", как сказал Пушкин. Они пьют, едят, придумывают всевозможные развлечения, чтобы не поддаться этому мраку, чтобы не оставалось ни одной свободной минутки для того, чтобы обратить взор на себя, вспомнить о себе.
Все их развлечения и безудержное веселье - признак именно глубочайшего отчаяния, а отчаяние - это крайнее проявление уныния. Такой вид уныния, когда человек и самого уныния не видит, так сказать, когда он уже погрузился в него с головой и как бы утонул в нем, гораздо страшнее. Вспоминая о смерти - конечно же, не собственно о факте смерти, потому что мы относимся к нему не так, как, скажем, безбожники, буддисты и прочие, но у нас есть определенный взгляд на смерть, я сейчас не буду говорить об этом подробно, лишь напомню, что это, скорее, память о вечности, а не о смерти - итак, вспоминая о смерти, мы начинаем ко всему относиться иначе, снимаем с себя пелену уныния, как откровенно проявляющуюся - в виде грусти, лени, так и прикрывающуюся видом веселья, но уводящую при помощи всевозможных развлечений от воспоминания о Боге.
Страсть тщеславия имеет, если можно так выразиться, две стороны. С одной стороны, мы ищем славы от людей, ищем одобрения в их глазах, что бы эти люди из себя ни представляли, иногда это могут быть люди, имеющие по сравнению с нами совсем другие убеждения. С другой стороны, мы боимся бесславия, причем также среди тех людей, к которым относимся совершенно безразлично и даже презрительно. Конечно, как я говорил, память смертная приносит пользу всегда, но здесь, мне кажется, вспомнить о смерти особенно полезно - именно в борьбе с тщеславием. Кто думает о том, что все в глазах человеческих что-то собой представляющее на самом деле пройдет, окончится тлением, тот подобен внезапно протрезвевшему человеку, которого окатили холодной водой, отчего он вдруг увидел, что в действительности вокруг него происходит и где он находится. Нужно стараться быть независимым от человеческого мнения и в малом, и в большом. И в смысле внешнего вида, и в смысле того, что считать добродетелью, а что пороком, и в смысле убеждений, и в смысле поведения. Не надо делать все наперекор, но и не подстраиваться под всех. Стараться не выделяться, но не ради того, чтобы всем понравиться, а чтобы не казаться себе лучше других, то есть необходимо вести себя скромно. Не стремиться выглядеть, скажем, умнее или лучше, но в то же самое время не угождать людям, принимая к сведению то, что они считают добром.
Например, сейчас очень модно рассуждать о животных. Некоторые люди, иногда даже знаменитые, создают приюты для собак. Порой слушаешь обо всем этом и размышляешь: "Какие могут быть приюты для собак, людей-то порой приютить негде. Люди опускаются до уровня собак, и о них никто не думает". Конечно, это не значит, что нужно быть жестоким по отношению к животным, но надо в то же самое время и здравый смысл сохранять. И если кто-то из нас скажет, что ему безразлична участь какой-нибудь бродячей собаки, то его укорят: "Где ж твоя христианская любовь?" И для того чтобы понравиться этим людям, мы должны будем говорить, что очень любим собак, что мы будем давать деньги, чтобы бездомных собак привечали, кормили и так далее. Однако попробуйте высказаться, что нам это безразлично, - нас обвинят в жестокости. Или если мы скажем, что современные научные открытия для нас ничего не значат, что мы сомневаемся в них и что, вообще, все это нас не интересует, то нас назовут невеждами, и мы будем стараться подтасовывать свои религиозные убеждения, для того чтобы в глазах этих мнимых мудрецов, чуждых Церкви, казаться людьми умными. Это - самое обычное человекоугодие, проявляющееся в нас повседневно, и мы в значительной степени находимся под его властью.
В каких-то второстепенных вещах, может быть, это и уместно, например во внешнем виде: одеваться так, как сейчас принято, придерживаясь в то же время основных принципов внешнего вида христианина, то есть скромности, приличия, целомудрия. Но когда мы стараемся выглядеть модно, "из кожи вон лезем", чтобы нас в этом отношении одобрили, то, значит, мы опять поддаемся обычному, очень распространенному тщеславию. Нужно научиться смотреть на все независимо, самостоятельно. Самостоятельно не так, чтобы каждый имел свою, особую точку зрения, а чтобы мы оценивали все с позиции Православной Церкви, с позиции Евангелия. Необходима не абсолютная самостоятельность, так чтобы у каждого из нас была личная точка зрения, а самостоятельность именно православная.
Хочу повторить, что я не даю исчерпывающей характеристики (да, наверное, и не способен ее дать) борьбы с каждой страстью, а говорю лишь о некоторых, особенно примечательных моментах, притом, может быть, что-то и опускаю. Думаю, что благодаря вашим вопросам я дополню сказанное.
Следующая страсть - гордость. Очень опасный вид гордости - и незамечаемый многими, и губительный для многих - это самонадеянность. Когда-то я спросил у своего духовника, что такое смирение. Тогда меня постоянно интересовали вопросы глобальные, и я думал, что если это выясню, то потом у меня уже все пойдет, так сказать, само собой, без всякого труда. Оказалось, конечно, что все не так. Духовник мне сказал, что смирение - это когда не надеешься на себя. Я думаю: "Что он такое говорит, как одно с другим соотносится?" И не принял его слова. Я даже помню: у него на лице отразилось какое-то неудовольствие. То есть он внутренне почувствовал, что я не принял сказанное им. Но прошли годы, и я убедился в необыкновенной точности его слов, хотя на вид они, может быть, кажутся странными. Потом я прочитал у святителя Игнатия, что Иисусова молитва приучает человека к высшему виду смирения - ненадеянию на себя. Таким образом, ненадеяние на себя, по мнению святителя Игнатия, это высший вид смирения. Высший!
Преподобный авва Дорофей говорит о такой разновидности гордости, как надежда на свой разум. Это тоже очень опасный и страшный вид гордости. Также авва Дорофей совершенно справедливо говорит: "Я не знаю другого падения монаху, как если он понадеялся на свой разум". В сущности, можно назвать два рода самонадеянности: когда человек надеется на свои силы и когда он надеется на свой разум. Если я надеюсь на свой разум, то есть думаю, что я сам во всем разберусь, то я непременно запутаюсь. Если я рассчитываю на свои силы, то я обязательно не выдержу того или иного испытания или искушения и упаду. Нужно стараться победить прежде всего этот вид гордости, следует обращать на него особенное внимание. А постепенно, постепенно к нам придет и неподдельное смирение. Оно появляется не от каких-то человеческих ухищрений, но от действия благодати Божией. Иоанн Лествичник, если не ошибаюсь, говорит, что смирение невозможно как-то определить и описать, потому что оно есть свойство Христово. И не нужно думать, как я когда-то думал по своей неопытности и по юношеской, можно сказать, глупости, что если я приобрету смирение, то все страсти "автоматически", естественно пропадут. Смирение - это та добродетель, которая приобретается не иначе, как в борьбе со страстями, а не так, что сначала смирение, а потом - легкая борьба со страстями.