Страница 116 из 150
Я вижу ясно, какъ ты внутри сердца не разд?ляешь обоихъ д?тей, какъ ты равно и полно любишь ихъ одною материнскою любовью. Трудно выразить, какое сладкое ощущеніе даетъ мн? эта ув?ренность. Часто я думаю, что если изъ за могилы можно вид?ть нашу землю, то в?рно съ благодарностію, в?рно съ радостными благословеньями молится за тебя ея б?дный отецъ”.
– „Я вид?ла твое сомн?ніе, – отв?чала Олимпіада – и молчала, ожидая, покуда время тебя успокоить. Могла ли я не любить дочь твоего друга? И, впрочемъ, кто бы она ни была, можно ли не чувствовать особенной привязанности къ этому прекрасному ребенку? Посмотри, какая кротость, какой умъ въ этихъ черныхъ, задумчивыхъ глазкахъ! Посмотри, какъ въ эти л?та на ея миломъ личик? уже обозначилась вся будущая красота! Какая стройность, какія тихія, легкія движенія, и какое любящее сердце! Однако, я не скрою отъ тебя, что, можетъ быть, начало моего чувства было не совс?мъ безкорыстное. Когда привезли ее къ намъ, и я взяла ее на руки еще спящую, и потомъ она открыла свои большіе глаза съ длинными, черными р?сницами, и потянулась маленькими ручками, и улыбнулась мн? прекрасною улыбкою, тогда мн? живо пришло на сердце, что этотъ ребенокъ нарочно посланъ намъ для того, чтобы со временемъ составить счастье нашего Александра. Съ т?хъ поръ эта мысль лежитъ неотвязно у меня на ум?, и я невольно смотрю на Елену, какъ на свою дочь, посланную мн? Богомъ для радости всей нашей семьи”.
„Ты говоришь мн? мою же мысль, – отв?чалъ Палеологъ, – и, кажется, надежда насъ не обманетъ. Смотри, какъ сильно ростетъ между ними ихъ д?тская дружба, основаніе будущаго согласія и залогъ неминутной, разумной любви”.
Между т?мъ, какъ они говорили, д?ти ихъ, кудрявыя, веселыя, б?гали вокругъ нихъ, играя между цв?тущими лаврами. Солнце садилось; въ монастыр? раздался тихій благов?стъ; и взоры ихъ, устремившись на небо, были полны счастія и благодарности.
Впрочемъ, это счастіе, эта тихая жизнь возможна была только для нихъ, отд?ленныхъ отъ міра. Но для челов?ка, окруженнаго безпрестаннымъ волненіемъ интересовъ, страховъ, заботъ, удовольствій и страданій другихъ людей, – н?тъ отд?льной судьбы и, сл?довательно, н?тъ безмятежнаго счастія. Когда умъ его, встревоженный любопытствомъ, хотя разъ пришелъ въ живое соприкосновеніе съ движеніями челов?чества, то уже насильно и навсегда обреченъ онъ разд?лять его общую судьбу, если не д?ломъ руки, то по крайней м?р? колебаніемъ сердечнымъ, волненіемъ мыслей, сочувствіемъ, пристрастіями, ошибками и вообще вс?ми страданіями челов?ческаго рода. Тогда ему счастье одно: если жизнь его, для него потерянная, будетъ не совс?мъ потеряна для другихъ! –
Все больше разгорался кровавый пожаръ на Запад?. Страшно смотр?ть, какъ Небо караетъ народъ. Но кто знаетъ? Можетъ быть, какъ буря очищаетъ воздухъ, такъ волненіе народное должно очистить жизненную атмосферу челов?чества? Можетъ быть, б?дствія царствъ и людей посылаются имъ для того, чтобы разбудить заснувшія силы ума, настроить въ гармонію разстроенные звуки души и натянуть новыя струны на ослаб?вшее сердце челов?ка?
Или, можетъ быть, эти судороги народной жизни предсказываютъ только смерть прошедшему, безъ надежды для будущаго? Можетъ быть, этими страшными движеніями отжившіе народы роютъ себ? могилу, приготовляя м?сто для колыбели новыхъ?
Но вотъ р?шается задача Европы.
Пришелъ челов?къ, задумчивый и упрямый; въ глазахъ – презр?нье къ людямъ, въ сердц? – бол?знь и желчь; пришелъ одинъ, безъ имени, безъ богатства, безъ покровительства, безъ друзей, безъ тайныхъ заговоровъ, безъ всякой видимой опоры, безъ всякой силы, кром? собственной воли и холоднаго разсчета, и – разсчетомъ и волею – остановилъ колесо переворотовъ, и нагнулъ передъ собою вольнолюбивыя головы – и, кланяясь ему, народъ утихъ. И онъ заковалъ его въ ц?пи, и поставилъ передъ собою въ послушные ряды, и повернулъ ихъ красиво при звук? барабановъ, и повелъ ихъ за собою далеко отъ отечества, и приказалъ имъ умирать за его имя, за его прихоти, за богатство его низкой родни; и народъ шелъ стройно, подъ звуки его барабановъ, и умиралъ отважно за его прихоти, и, умирая, посылалъ д?тей своихъ ему на службу, и благословлялъ его имя, и восторженнымъ кликамъ не было конца!
И не было границъ его сил?. Царства падали предъ нимъ, – онъ создавалъ новыя; троны рушились, – онъ ставилъ другіе; чужимъ народамъ давалъ онъ свои законы; сильныхъ властителей сгибалъ въ своей прихожей. Вся Европа страдала подъ его могуществомъ и съ ужасомъ называла его Великимъ!
И онъ былъ одинъ.
Безъ правъ на власть – самодержецъ; вчера затерянный въ толп? простолюдинъ, нынче – судьба всего просв?щеннаго міра. Какимъ волшебствомъ совершилъ онъ чудеса свои?
Когда другіе жили, онъ считалъ; когда другіе развлекались въ наслажденіяхъ, онъ смотр?лъ все на одну ц?ль и считалъ; другіе отдыхали посл? трудовъ, онъ складывалъ руки на груди своей и считалъ; другой, въ упоеніи счастія, сп?шилъ бы воспользоваться своими усп?хами, насладиться своею силою, забыться, хотя минуту, на лаврахъ своихъ, – онъ помнилъ все одинъ разсчетъ и смотр?лъ все на одну ц?ль. Ни любовь, ни вино, ни поэзія, ни дружеская бес?да, ни состраданіе, ни блескъ величія, ни даже слава, – ничто не развлекало его: онъ все считалъ, все шелъ впередъ, все шелъ одною дорогой и все смотр?лъ на одну ц?ль.
Вся жизнь его была одна математическая выкладка, такъ что одна ошибка въ разсчет? могла уничтожить все гигантское построеніе его жизни. –
Между т?мъ, на остров? Св. Георгія случилось происшествіе, новое посреди его однообразной жизни. Въ мор? показалась маленькая лодка, плывшая къ острову; въ лодк? сид?ли два челов?ка: одинъ монахъ, другой въ Европейской одежд?, еще никогда невиданный на остров?. Монахъ давно былъ знакомъ островитянамъ, часто для ихъ потребностей пере?зжая со скалы на землю; но кто же другой? Черты лица его ясно обнаруживали Грека; круглая шляпа надвинута на глаза; станъ зам?тно высокій, хотя весь обвитый длиннымъ плащемъ. Съ любопытствомъ и недоум?ніемъ ожидали они его приближенія. Но когда лодка подъ?хала къ утесу, прежде Европейца монахъ одинъ взошелъ на островъ, прося собравшихся жителей, чтобы они, изъ осторожности, скрылись отъ минутнаго гостя, хотя въ ближній л?съ. Жители тотчасъ же исполнили сов?тъ старца; но многіе, спрятавшись въ кустахъ, съ д?тскимъ любопытствомъ смотр?ли оттуда, ожидая, что будетъ? а н?которыя д?ти легли въ густую траву недалеко отъ самой дороги. Въ томъ числ? былъ и дв?надцатил?тній Александръ.
Посреди шумной Европейской жизни, кипящей разнообразіемъ перем?нъ, мудрено понять, какъ сильно въ уединеніи зажигается любопытство челов?ка самыми безд?льными обстоятельствами, которыя сколько нибудь нарушаютъ обыкновенный порядокъ тишины. Въ этомъ положеніи находились жители острова. Съ мужественною кр?постію ума обнимали они самыя глубокія соображенія отвлеченнаго мышленія; но самому ничтожному явленію изъ живой д?йствительности поддавались со всею воспріимчивостію ребенка. Отъ того, напрягая вниманіе, гляд?ли они изъ за кустовъ своихъ, к?къ незнакомецъ вышелъ на островъ, к?къ онъ, вм?ст? съ монахомъ, пошелъ по дорог? въ монастырь, и к?къ они, улыбаясь, переглянулись между собою, когда лежавшій въ трав? Александръ выставилъ изъ нея свою кудрявую голову, чтобы лучше разсмотр?ть прі?зжаго, проходившаго мимо.
Подойдя къ монастырю, Европеецъ снялъ шляпу, перекрестился, но, не останавливаясь, проб?жалъ путь свой. „Куда?” думали они.
Любопытство ихъ еще увеличилось, когда они зам?тили, что путники избрали дорогу къ той отдаленной кипарисовой рощ?, гд? таилась въ глуши кедровъ и деревьевъ небольшая пещера одного пустынника, который уже многіе годы скрывался тамъ отъ взоровъ людей, ни для кого не отворяя дверей своего подземелья.
Но когда путники подошли къ нему, и незнакомецъ постучался у входа, произнеся н?сколько неслышныхъ имъ словъ, тогда, къ удивленію жителей, загрем?лъ внутри жел?зный затворъ, и дверь растворилась. Незнакомецъ взошелъ туда одинъ; провожавшій монахъ остановился у входа; дверь снова заперлась изнутри.
Долго оставался незнакомецъ въ подземель?; но жители не уставали смотр?ть туда, ожидая его появленія.
Наконецъ, показался онъ изъ пещеры, а вм?ст? съ нимъ и самъ отшельникъ, столько времени невид?нный ни к?мъ.
Старецъ былъ низкаго роста, и еще бол?е согнутый постомъ и годами; черную рясу опоясывалъ ременный поясъ, на голов? низкій Греческій клобукъ, лицо почти заросло с?дыми волосами; но въ св?тлыхъ глазахъ его сіяла св?жесть молодости, печать строгой жизни и чистоты душевной.
Отъ непривычки, можетъ быть, или отъ л?тъ, онъ съ трудомъ, казалось, передвигалъ свои ноги; однако, опираясь на посохъ, безъ отдыха шелъ съ незнакомцемъ, провожая его до самаго берега, и что то во всю дорогу говорилъ ему съ видимымъ жаромъ. Европеецъ молчалъ, изр?дка отв?чая.