Страница 44 из 150
Исторія представляетъ намъ н?сколько подобныхъ эпохъ перелома, разд?ленныхъ между собою тысячел?тіями, но близко связанныхъ внутреннимъ сочувствіемъ духа, подобно тому сочувствію, какое зам?чается между мышленіемъ Гегеля и внутреннимъ основаніемъ мышленія Аристотеля.
Обыкновенно см?шивають эти дв? образованности. Отъ того въ половин? 18 го в?ка могло возникнуть мн?ніе, съ начала развитое Лессингомъ и Кондорсетомъ, и потомъ сд?лавшееся всеобщимъ, – мн?ніе о какомъ то постоянномъ, естественномъ и необходимомъ усовершенствованіи челов?ка. Оно возникло въ противоположность другому мн?нію, утверждавшему неподвижность челов?ческаго рода, съ какими то періодическими колебаніями вверхъ и внизъ. Можетъ быть, не было мысли сбивчив?е этихъ двухъ. Ибо, если бы въ самомъ д?л? челов?ческій родъ усовершенствовался, то отъ чего же челов?къ не д?лается совершенн?е? Если бы ничто въ челов?к? не развивалось, не возрастало, то какъ бы мы могли объяснить безспорное усовершенствованіе н?которыхъ наукъ?
Одна мысль отрицаетъ въ челов?к? всеобщность разума, прогрессъ логическихъ выводовъ, силу памяти, возможность словеснаго взаимод?йствія и т. п.; другая убиваетъ въ немъ свободу нравственнаго достоинства.
Но мн?ніе о неподвижности челов?ческаго рода должно было уступить въ общемъ признаніи мн?нію о необходимомъ развитіи челов?ка, ибо посл?днее было сл?дствіемъ другаго заблужденія, принадлежащаго исключительно раціональному направленію посл?днихъ в?ковъ. Заблужденіе это заключается въ предположеніи, будто то живое разум?ніе духа, то внутреннее устроеніе челов?ка, которое есть источникъ его путеводныхъ мыслей, сильныхъ д?лъ, безоглядныхъ стремленій, задушевной поэзіи, кр?пкой жизни и высшаго зр?нія ума, будто оно можетъ составляться искусственно, такъ сказать механически, изъ одного развитія логическихъ формулъ. Это мн?ніе долго было господствующимъ, покуда, наконецъ, въ наше время начало разрушаться усп?хами высшаго мышленія. Ибо логическій разумъ, отр?занный отъ другихъ источниковъ познаванія и не испытавшій еще до конца м?ры своего могущества, хотя и об?щаетъ сначала челов?ку создать ему внутренній образъ мыслей, сообщить не формальное, живое воззр?ніе на міръ и самого себя; но, развившись до посл?днихъ границъ своего объема, онъ самъ сознаетъ неполноту своего отрицательнаго в?денія и уже всл?дствіе собственнаго вывода требуетъ себ? инаго высшаго начала, недостижимаго его отвлеченному механизму.
Таково теперь состояніе Европейскаго мышленія, – состояніе, которое опред?ляетъ отношеніе Европейскаго просв?щенія къ кореннымъ началамъ нашей образованности. Ибо если прежній, исключительно раціональный характеръ Запада могъ д?йствовать разрушительно на нашъ бытъ и умъ, то теперь, напротивъ того, новыя требованія Европейскаго ума и наши коренныя уб?жденія им?ютъ одинакій смыслъ. И если справедливо, что основное начало нашей Православно Словенской образованности есть истинное (что впрочемъ доказывать зд?сь я почитаю ни нужнымъ, ни ум?стнымъ), – если справедливо, говорю я, что это верховное, живое начало нашего просв?щенія есть истинное: то очевидно, что какъ оно н?когда было источникомъ нашей древней образованности, такъ теперь должно служить необходимымъ дополненіемъ образованности Европейской, отд?ляя ее отъ ея особенныхъ направленій, очищая отъ характера исключительной раціональности и проницая новымъ смысломъ; между т?мъ какъ образованность Европейская, – какъ зр?лый плодъ всечелов?ческаго развитія, оторванный отъ стараго дерева, – должна служить питаніемъ для новой жизни, явиться новымъ возбудительнымъ средствомъ къ развитію нашей умственной д?ятельности.
Поэтому любовь къ образованности Европейской, равно какъ любовь къ нашей, об? совпадаютъ въ посл?дней точк? своего развитія въ одну любовь, въ одно стремленіе къ живому, полному, всечелов?ческому и истинно Христіанскому просв?щенію.
Напротивъ того, въ недоразвитомъ состояніи своемъ являются он? об? ложными: ибо одна не ум?етъ принять чужаго, не изм?нивъ своему; другая въ т?сныхъ объятіяхъ своихъ задушаетъ то, что хочетъ сберечь. Одна ограниченность происходитъ отъ запоздалости мышленія и отъ незнанія глубины ученія, лежащаго основаніемъ нашей образованности; другая, сознавая недостатки первой, слишкомъ запальчиво сп?шитъ стать къ ней въ прямое противор?чіе. Но при всей ихъ односторонности нельзя не сознаться, что въ основаніи об?ихъ могутъ лежать одинаково благородныя побужденія, одинакая сила любви къ просв?щенію и даже къ отечеству, не смотря на наружную противоположность.
Это понятіе наше о правильномъ отношеніи нашей народной образованности къ Европейской и о двухъ крайнихъ воззр?ніяхъ необходимо было намъ высказать прежде, ч?мъ мы приступимъ къ разсмотр?нію частныхъ явленій нашей словесности.
III.
Бывъ отраженіемъ словесностей иностранныхъ, наши литературныя явленія, подобно Западнымъ, преимущественно сосредоточиваются въ журналистик?.
Но въ чемъ же заключается характеръ нашихъ періодическихъ изданій?
Затруднительно журналу произносить свое мн?ніе о другихъ журналахъ. Похвала можетъ казаться пристрастіемъ, порицаніе им?етъ видъ самохвальства. Но какъ же говорить о литератур? нашей, не разбирая того, что составляетъ ея существенный характеръ? Какъ опред?лить настоящій смыслъ словесности, не говоря о журналахъ? Постараемся не заботиться о той наружности, какую могутъ им?ть наши сужденія.
Стар?е вс?хъ другихъ литературныхъ журналовъ осталась теперь Библіотека для Чтенія . Господствующій характеръ ея есть совершенное отсутствіе всякаго опред?леннаго образа мыслей. Она хвалитъ нынче то, что вчера порицала; выставляетъ нынче одно мн?ніе и нынче же пропов?дуетъ другое; для того же предмета им?етъ н?сколько противоположныхъ взглядовъ; не выражаетъ никакихъ особенныхъ правилъ, никакихъ теорій, никакой системы, никакого направленія, никакой краски, никакого уб?жденія, никакой опред?ленной основы для своихъ сужденій; и, не смотря на то, однако, постоянно произноситъ свое сужденіе обо всемъ, что является въ литератур? или наукахъ. Это д?лаетъ она такъ, что для каждаго особеннаго явленія сочиняетъ особливые законы, изъ которыхъ случайно исходитъ ея порицательный или одобрительный приговоръ и падаетъ – на счастливаго. По этой причин? д?йствіе, которое производитъ всякое выраженіе ея мн?нія, похоже на то, какъ бы она совс?мъ не произносила никакого мн?нія. Читатель понимаетъ мысль судьи отд?льно, а предметъ, къ которому относится сужденіе, также отд?льно ложится въ ум? его: ибо онъ чувствуетъ, что между мыслію и предметомъ н?тъ другаго отношенія, кром? того, что они встр?тились случайно и на короткое время, и опять встр?тившись не узнаютъ другъ друга.
Само собою разум?ется, что это особеннаго рода безпристрастіе лишаетъ Библіотеку для Чтенія всякой возможности им?ть вліяніе на литературу, какъ журналъ , но не м?шаетъ ей д?йствовать, какъ сборникъ статей, часто весьма любопытныхъ. Въ редактор? ея зам?тно, кром? необыкновенной, многосторонней и часто удивительной учености, еще особый, р?дкій и драгоц?нный даръ: представлять самые трудные вопросы наукъ въ самомъ ясномъ и для вс?хъ понятномъ вид?, и оживлять это представленіе своими, всегда оригинальными, часто остроумными зам?чаніями. Одно это качество могло бы сд?лать славу всякаго періодическаго изданія, не только у насъ, но даже и въ чужихъ краяхъ.
Но самая живая часть Б. д. Ч. заключается въ библіографіи . Ея рецензіи исполнены остроумія, веселости и оригинальности. Нельзя не см?яться, читая ихъ. Намъ случалось вид?ть авторовъ, которыхъ творенія были разобраны, и которые сами не могли удержаться отъ добродушнаго см?ха, читая приговоры своимъ сочиненіямъ. Ибо въ сужденіяхъ Библіотеки зам?тно такое совершенное отсутствіе всякаго серьезнаго мн?нія, что самыя по наружности злыя нападенія ея получаютъ отъ того характеръ фантастически невинный, такъ сказать, добродушно сердитый. Ясно, что она см?ется не потому, чтобы предметъ былъ въ самомъ д?л? см?шонъ, а только потому, что ей хочется посм?яться. Она переиначиваетъ слова автора по своему нам?ренію, соединяетъ разд?ленныя смысломъ, разд?ляетъ соединенныя, вставляетъ, или выпускаетъ ц?лыя р?чи, чтобы изм?нить значеніе другихъ, иногда сочиняетъ фразы совс?мъ небывалыя въ книг?, изъ которой выписываетъ, и сама см?ется надъ своимъ сочиненіемъ. Читатель видитъ это, и см?ется вм?ст? съ нею, потому что ея шутки почти всегда остроумны и веселы, потому что он? невинны, потому что он? не ст?сняются никакимъ серьезнымъ мн?ніемъ, и потому, наконецъ, что журналъ, шутя передъ нимъ, не объявляетъ притязанія ни на какой другой усп?хъ, кром? чести: разсм?шить и забавить публику.