Страница 47 из 150
Было время, и не очень давно, когда для мыслящаго челов?ка возможно было составить себ? твердый и опред?ленный образъ мыслей, обнимающій вм?ст? и жизнь, и умъ, и вкусъ, и привычки жизни, и литературныя пристрастія, – можно было составить себ? опред?ленное мн?ніе единственно изъ сочувствія съ явленіями иностранныхъ словесностей: были полныя, ц?лыя, доконченныя системы. Теперь ихъ н?тъ; по крайней м?р?, н?тъ общепринятыхъ, безусловно господствующихъ. Чтобы построить изъ противор?чащихъ мыслей свое полное воззр?ніе, надобно выбирать, составлять самому, искать, сомн?ваться, восходить до самаго источника, изъ котораго истекаетъ уб?жденіе, то есть, или навсегда остаться съ колеблющимися мыслями, или напередъ принести съ собою уже готовое, не изъ литературы почерпнутое уб?жденіе. Составить уб?жденіе изъ различныхъ системъ – нельзя, какъ вообще нельзя составить ничего живаго. Живое рождается только изъ жизни.
Теперь уже не можетъ быть ни Вольтеріянцевъ, ни Жанъ Жакистовъ, ни Жанъ Павлистовъ, ни Шеллингіянцевъ, ни Байронистовъ, ни Гетистовъ, ни Доктринеровъ, ни исключительныхъ Гегеліянцевъ (выключая можетъ быть такихъ, которые, иногда и не читавши Гегеля, выдаютъ подъ его именемъ свои личныя догадки); теперь каждый долженъ составлять себ? свой собственный образъ мыслей, и сл?довательно, если не возметъ его изъ всей совокупности жизни, то всегда останется при одн?хъ книжныхъ фразахъ.
По этой причин?, литература наша могла им?ть полный смыслъ до конца жизни Пушкина, и не им?етъ теперь никакого опред?леннаго значенія.
Мы думаемъ однако, что такое состояніе ея продолжиться не можетъ. Всл?дствіе естественныхъ, необходимыхъ законовъ челов?ческаго разума, пустота безмыслія должна когда нибудь наполниться смысломъ.
И въ самомъ д?л?, съ н?котораго времени, въ одномъ уголк? литературы нашей, начинается уже важное изм?неніе, хотя еще едва зам?тное по н?которымъ особымъ отт?нкамъ словесности, – изм?неніе, не столько выражающееся въ произведеніяхъ словесности, сколько обнаруживающееся въ состояніи самой образованности нашей вообще, и об?щающее переобразовать характеръ нашей подражательной подчиненности въ своеобразное развитіе внутреннихъ началъ нашей собственной жизни. Читатели догадываются, конечно, что я говорю о томъ Славяно христіанскомъ направленіи, которое, съ одной стороны подвергается н?которымъ, можетъ быть, преувеличеннымъ пристрастіямъ, а съ другой, пресл?дуется странными, отчаянными нападеніями, насм?шками, клеветами; но во всякомъ случа? достойно вниманія, какъ такое событіе, которому, по всей в?роятности, предназначено занять не посл?днее м?сто въ судьб? нашего просв?щенія.
Мы постараемся обозначить его со всевозможнымъ безпристрастіемъ, собирая въ одно ц?лое его отд?льные признаки, тутъ и тамъ разбросанные, и еще бол?е зам?тные въ мыслящей публик?, ч?мъ въ книжной литератур?.
О характер? просв?щенія Европы и о его отношеніи къ просв?щенію Россіи.
(Письмо къ гр. Е. Е. Комаровскому).
(1852).
Въ посл?днее свиданіе наше, мы много бес?довали съ вами о характер? просв?щенія Европейскаго и объ его отличіяхъ отъ характера того просв?щенія Россіи, которое принадлежало ей въ древнія времена, и котораго сл?ды, до сихъ поръ еще, не только зам?чаются въ нравахъ, обычаяхъ и образ? мыслей простаго народа, но проникаютъ, такъ сказать, всю душу, весь складъ ума, весь, если можно такъ выразиться, внутренній составъ Русскаго челов?ка, не переработаннаго еще Западнымъ воспитаніемъ. Вы требовали отъ меня, чтобы я изложилъ мои мысли объ этомъ предмет? на бумаг?. Но тогда я не могъ исполнить вашего желанія. Теперь же, когда я долженъ писать о томъ же предмет? статью для Московскаго Сборника, я прошу позволенія дать этой стать? форму письма къ вамъ: мысль, что я разговариваю съ вами, согр?етъ и оживитъ мои кабинетныя размышленія.
Конечно, мало вопросовъ, которые въ настоящее время были бы важн?е этого вопроса – объ отношеніи Русскаго просв?щенія къ Западному. Отъ того, какъ онъ разр?шается въ умахъ нашихъ, зависитъ не только господствующее направленіе нашей литературы, но, можетъ быть, и направленіе всей нашей умственной д?ятельности, и смыслъ нашей частной жизни, и характеръ общежительныхъ отношеній. Однакоже, еще не очень давно то время, когда этотъ вопросъ былъ почти невозможенъ, или, что все равно, разр?шался такъ легко, что не стоило труда его предлагать. Общее мн?ніе было таково, что различіе между просв?щеніемъ Европы и Россіи существуетъ только въ степени, а не въ характер?, и еще мен?е въ дух? или основныхъ началахъ образованности. – У насъ (говорили тогда) было прежде только варварство: образованность наша начинается съ той минуты, какъ мы начали подражать Европ?, безконечно опередившей насъ въ умственномъ развитіи. Тамъ науки процв?тали, когда у насъ ихъ еще не было; тамъ он? созр?ли, когда у насъ только начинаютъ распускаться. Отъ того тамъ учители, мы ученики; впрочемъ, – прибавляли обыкновенно съ самодовольствомъ, – ученики довольно смышленые, которые такъ быстро перенимаютъ, что скоро, в?роятно, обгонятъ своихъ учителей.
„Кто бы могъ подумать, братцы, – говорилъ Петръ въ 1714 году, въ Риг?, осушая стаканъ на новоспущенномъ корабл?, – кто бы могъ думать тому 30 л?тъ, что вы, Русскіе, будете со мною зд?сь, на Балтійскомъ мор? строить карабли и пировать въ Н?мецкихъ платьяхъ? – Историки, – прибавилъ онъ, – полагаютъ древнее с?далище наукъ въ Греціи; оттуда перешли он? въ Италію и распространились по вс?мъ землямъ Европы. Но нев?жество31 нашихъ предковъ пом?шало имъ проникнуть дал?е Польши, хотя и Поляки находились прежде въ такомъ же мрак?, въ какомъ сперва были и вс? Н?мцы и въ какомъ мы живемъ до сихъ поръ, и только благодаря безконечнымъ усиліямъ своихъ правителей, могли они, наконецъ, открыть глаза и усвоить себ? Европейское знаніе, искусства и образъ жизни. Это движеніе наукъ на земл? сравниваю я съ обращеніемъ крови въ челов?к?: и мн? сдается, что он? опять когда нибудь покинутъ свое м?стопребываніе въ Англіи, Франціи и Германіи, и перейдутъ къ намъ на н?сколько стол?тій, чтобы потомъ снова возвратиться на свою родину, въ Грецію”.
Эти слова объясняютъ увлеченіе, съ которымъ д?йствовалъ Петръ, и во многомъ оправдываютъ его крайности. Любовь къ просв?щенію была его страстью. Въ немъ одномъ вид?лъ онъ спасеніе для Россіи; а источникъ его вид?лъ въ одной Европ?. Но его уб?жденіе пережило его ц?лымъ стол?тіемъ въ образованномъ или, правильн?е, въ переобразованномъ имъ класс? его народа; и тому 30 л?тъ едва ли можно было встр?тить мыслящаго челов?ка, который бы постигалъ возможность другаго просв?щенія, кром? заимствованнаго отъ Западной Европы.
Между т?мъ, съ т?хъ поръ въ просв?щеніи Западно Европейскомъ и въ просв?щеніи Европейско Русскомъ произошла перем?на.
Европейское просв?щеніе, во второй половин? 19 го в?ка, достигло той полноты развитія, гд? его особенное значеніе выразилось съ очевидною ясностію для умовъ, хотя н?сколько наблюдательныхъ. Но результатъ этой полноты развитія, этой ясности итоговъ, былъ почти всеобщее чувство недовольства и обманутой надежды. Не потому Западное просв?щеніе оказалось неудовлетворительнымъ, чтобы науки на Запад? утратили свою жизненность; напротивъ, он? процв?тали, повидимому, еще бол?е, ч?мъ когда нибудь; не потому, чтобы та или другая форма вн?шней жизни тягот?ла надъ отношеніями людей или препятствовала развитію ихъ господствующаго направленія; напротивъ, борьба съ вн?шнимъ препятствіемъ могла бы только укр?пить пристрастіе къ любимому направленію, и никогда, кажется, вн?шняя жизнь не устроивалась послушн?е и согласн?е съ ихъ умственными требованіями.
Но чувство недовольства и безотрадной пустоты легло на сердце людей, которыхъ мысль не ограничивалась т?снымъ кругомъ минутныхъ интересовъ, именно потому, что самое торжество ума Европейскаго обнаружило односторонность его коренныхъ стремленій; потому что, при всемъ богатств?, при всей, можно сказать, громадности частныхъ открытій и усп?ховъ въ наукахъ, общій выводъ изъ всей совокупности знанія представилъ только отрицательное значеніе для внутренняго сознанія челов?ка; потому что, при всемъ блеск?, при вс?хъ удобствахъ наружныхъ усовершенствованій жизни, самая жизнь лишена была своего существеннаго смысла: ибо, не проникнутая никакимъ общимъ, сильнымъ уб?жденіемъ, она не могла быть ни украшена высокою надеждою, ни согр?та глубокимъ сочувствіемъ. Многов?ковой холодный анализъ разрушилъ вс? т? основы, на которыхъ стояло Европейское просв?щеніе отъ самаго начала своего развитія; такъ, что собственныя его коренныя начала, изъ которыхъ оно выросло, сд?лались для него посторонними, чужими, противор?чащими его посл?днимъ результатамъ, между т?мъ какъ прямою собственностію его оказался этотъ самый разрушившій его корни анализъ, этотъ самодвижущійся ножъ разума, этотъ отвлеченный силлогизмъ, не признающій ничего, кром?