Страница 68 из 150
Древний міръ былъ въ непримиримомъ противор?чіи съ Христіанствомъ: не только тогда, когда Христіанство боролось съ многобожіемъ, но и тогда, когда государство называло себя Христіанскимъ. Міръ и Церковь были дв? противныя крайности, которыя взаимно другъ друга исключали въ сущности, хотя терп?ли другъ друга наружно. Язычество не уничтожилось съ многобожіемъ. Оно процв?тало въ устройств? государственномъ, въ законахъ, въ Римскомъ правительств?, своекорыстномъ, бездушномъ, насильственномъ и лукавомъ; въ чиновникахъ, нагло продажныхъ и открыто двоедушныхъ; въ судахъ, явно подкупныхъ и вопіющую несправедливость ум?вшихъ од?вать въ формальную законность; въ нравахъ народа, проникнутыхъ лукавствомъ и роскошью, въ его обычаяхъ, въ его играхъ, однимъ словомъ, во всей совокупности общественныхъ отношеній Имперіи. Константинъ Великій призналъ правительство Христіанскимъ, но не усп?лъ его переобразовать согласно духу Христіанскому. Физическое мученичество прекратилось, но нравственное осталось. Великое д?ло было – законное и гласное признаніе истины Христіанства; но воплощеніе этой истины въ государственномъ устройств? требовало времени. Если бы преемники Константина были проникнуты такимъ же искреннимъ уваженіемъ къ Церкви, то, можетъ быть, Византія могла бы сд?латься Христіанскою.
Но ея правители по большей части были еретики или отступники и угнетали Церковь, подъ видомъ покровительства, пользуясь ею только, какъ средствомъ для своей власти. Между т?мъ самый составъ Римской Имперіи былъ таковъ, что для правящей ею власти едва ли возможно было отказаться отъ своего языческаго характера. Римская власть была отвлеченно государственная; подъ правительствомъ не было народа, котораго бы оно было выраженіемъ, съ которымъ его сочувственныя отношенія могли бы устроивать лучшую жизнь государства. Римское правительство было вн?шнею и насильственною связью многихъ разнородныхъ народностей, чуждыхъ другъ другу по языку и нравамъ и враждебныхъ по интересамъ. Кр?пость правительства основывалась на равнов?сіи народныхъ враждебностей. Насильственный узелъ связывалъ людей, но не соединялъ ихъ. Всякій общественный и м?стный духъ, которымъ дышетъ и держится нравственность общественная, былъ противенъ правительству. У народовъ остались родины, но отечество исчезло и не могло возникнуть иначе, какъ изъ внутренняго единомыслія. Одна Церковь Христіанская оставалась живою, внутреннею связью между людьми; одна любовь къ небесному отечеству соединяла ихъ; одно единомысліе въ в?р? вело къ сочувствію жизненному; одно единство внутреннихъ уб?жденій, укр?пляясь въ умахъ, могло со временемъ привести и къ лучшей жизни на земл?.
Потому, стремленіе къ единомыслію и единодушію въ Церкви было полнымъ выраженіемъ и любви къ Богу, и любви къ челов?честву, и любви къ отечеству, и любви къ истин?. Между гражданиномъ Рима и сыномъ Церкви не было ничего общаго. Христіанину оставалась одна возможность для общественной д?ятельности, которая заключалась въ полномъ и безусловномъ протест? противъ міра. Чтобы спасти внутреннія уб?жденія, Христіанинъ Византійскій могъ только умереть для общественной жизни. Такъ онъ д?лалъ, идя на мученичество; такъ д?лалъ, уходя въ пустыни, или запираясь въ монастырь. Пустыня и монастырь были не главнымъ, но, можно сказать, почти единственнымъ поприщемъ для Христіанскаго нравственнаго и умственнаго развитія челов?ка; ибо Христіанство не уклонялось умственнаго развитія, но, напротивъ, вм?щало его въ себ?.
Всл?дствіе такого порядка вещей, вопросы современной образованности не могли им?ть характера общественнаго, потому и философія должна была ограничиться развитіемъ внутренней, созерцательной жизни. Интересъ историческій, который основывается на интерес? общественномъ, также не могъ входить въ ея сферу. Нравственные вопросы касались ея также только въ той м?р?, въ какой они относились къ одинокой внутренней жизни. Но вн?шняя жизнь челов?ка и законы развитія отношеній семейныхъ, гражданскихъ, общественныхъ и государственныхъ, почти не входили въ ея объемъ. Хотя общія начала для этихъ отношеній находятся въ ея общихъ понятіяхъ о челов?к?, но они не получили наукообразнаго вывода. Можетъ быть, общія нравственныя понятія т?мъ чище и глубже раскрывались въ одинокихъ умозр?ніяхъ монастырей, ч?мъ мен?е къ нимъ прим?шивались временныя мірскія вліянія. Но ихъ внутренняя чистота и глубина не им?ли той полноты наружнаго развитія, какой требовало бы отъ нихъ другое время и другое состояніе вн?шней образованности.
Однакоже, между вопросами внутренней, созерцательной жизни того времени и между вопросами современной намъ общественно философской образованности есть общее; это челов?ческій разумъ. Естество разума, разсматриваемое съ высоты сосредоточеннаго Богомыслія, испытанное въ самомъ высшемъ развитіи внутренняго, духовнаго созерцанія, является совс?мъ въ другомъ вид?, ч?мъ въ какомъ является разумъ, ограничивающійся развитіемъ жизни вн?шней и обыкновенной. Конечно, общіе его законы т? же. Но, восходя на высшую ступень развитія, онъ обнаруживаетъ новыя стороны и новыя силы своего естества, которыя бросаютъ новый св?тъ и на общіе его законы.
То понятіе о разум?, которое выработалось въ нов?йшей философіи и котораго выраженіемъ служитъ система Шеллинго Гегельянская, не противор?чило бы безусловно тому понятію о разум?, какое мы зам?чаемъ въ умозрительныхъ твореніяхъ Святыхъ Отцевъ, еслибы только оно не выдавало себя за высшую познавательную способность, и всл?дствіе этого притязанія на высшую силу познаванія, не ограничивало бы самую истину только той стороной познаваемости, которая доступна этому отвлеченно раціональному способу мышленія.
Вс? ложные выводы раціональнаго мышленія зависятъ только отъ его притязанія на высшее и полное познаніе истины. Если бы оно сознало свою ограниченность и вид?ло въ себ? одно изъ орудій, которыми познается истина, а не единственное орудіе познаванія; тогда и выводы свои оно представило бы, какъ условные и относящіеся единственно къ его ограниченной точк? зр?нія, и ожидало бы другихъ, высшихъ и истинн?йшихъ выводовъ отъ другаго, высшаго и истинн?йшаго способа мышленія. Въ этомъ смысл? принимается оно мыслящимъ Христіаниномъ, который, отвергая его посл?дніе результаты, т?мъ съ большею пользою для своего умственнаго развитія можетъ изучать его относительную истину, принимая, какъ законное достояніе разума, все, что есть в?рнаго и объяснительнаго въ самомъ одностороннемъ развитіи его умозр?ній.
Впрочемъ, если бы разумъ философскій созналъ свою ограниченность, то, развиваясь даже внутри ея, онъ принялъ бы другое направленіе, могущее его привести къ высшей полнот? знанія. Но это сознаніе ограниченности было бы смертнымъ приговоромъ его безусловному авторитету: потому онъ всегда боялся этого сознанія, и т?мъ бол?е, что оно всегда было близко къ нему. Чтобы изб?жать его, онъ безпрестанно м?нялъ свои формы. Едва понимали его недостаточность, какъ онъ ускользалъ отъ этого пониманія, являясь въ другомъ вид? и оставляя свой прежній образъ, какъ простую чешую, въ рукахъ своихъ противниковъ. Такъ: чтобы изб?жать упрековъ въ недостаточности, онъ перешелъ отъ формально логическихъ доказательствъ къ опытнымъ наблюденіямъ съ одной стороны, съ другой – къ внутреннему сознанію истины, и назвалъ прежнее свое мышленіе разсудочнымъ , а новое разумнымъ . Обнаруживъ всл?дствіе своего развитія въ новой форм? также и ея недостаточность, онъ назвалъ и ее разсудочною и перешелъ къ чистому разуму . Когда же Якоби обличалъ ограниченность теорій чистаго разума, какъ он? выразились въ систем? Канта и Фихте, то въ конц? своей длинной и многол?тней полемики, узналъ къ своему удивленію, что все, сказанное имъ о разум? , должно относиться къ разсудку . Теорія Канта и Фихте оказалась разсудочная; развитіе разума должно было только начаться въ систем? Шеллинга и Гегеля.
„Теперь только, – писалъ Гегель въ 1802 году, указывая на систему Шеллинга, – теперь только можетъ начаться собственно философія разума; ибо циклъ разсудочнаго развитія окончился системою Фихте”.
Такимъ образомъ разумъ, какъ его понимаетъ посл?дняя философія, не см?шиваетъ себя съ логическимъ разсудкомъ, заключающимся въ формальномъ сц?пленіи понятій и движущимся посредствомъ силлогистическихъ выводовъ и доказательствъ. Разумъ въ посл?днемъ своемъ вид? выводитъ свое знаніе, по законамъ умственной необходимости, не изъ отвлеченнаго понятія, но изъ самаго корня самосознанія, гд? бытіе и мышленіе соединяются въ одно безусловное тождество. Его мыслительный процессъ заключается не въ логическомъ развитіи, движущемся посредствомъ отвлеченныхъ умозаключеній, но въ развитіи діалектическомъ, исходящемъ изъ самой сущности предмета. Предметъ мышленія, предстоя зр?нію ума, самъ собою прелагается изъ вида въ видъ, изъ понятія въ понятіе, безпрестанно возрастая въ полн?йшее значеніе. Умъ, вглядываясь въ предметъ своего мышленія, открываетъ въ немъ внутреннее противор?чіе, уничтожающее прежнее объ немъ понятіе. Это противор?чащее, отрицательное понятіе, представляясь уму, также обнаруживаетъ свою несостоятельность и открываетъ въ себ? необходимость положительной основы, таящейся въ немъ, которая такимъ образомъ уже является, какъ соединеніе положительнаго и отрицательнаго опред?ленія въ одно сложное (конкретное). Но это новое понятіе, въ свою очередь, едва представляется уму въ вид?