Страница 12 из 18
В воспоминаниях Т. П. Милютиной, жившей в Париже в 1930–33 годах, мы находим интересные описания о том, как вышивала, творила свои иконы м. Мария. Среди других русских девушек она отдыхала летом в 1931 году в молодёжном лагере РСХД, на побережье Бискайского залива неподалёку от Бордо. К ним на отдых приехала (ещё до пострига) Елизавета Юрьевна. По распорядку в лагере утром девушки шли на пляж, а после обеда, в тихий час, они часто просили Е. Ю. побеседовать с ними. Даже самые легкомысленные и равнодушные не могли не слушать её — она всегда говорила со страстным напором, убеждённо и искренне. Такие беседы проводились на живописной лужайке, окружённой цветущим вереском и соснами. Под лучами ласкового солнца девушки вязали, а Елизавета Юрьевна вела беседу и вышивала: «Это вышивание было необычайно и очень нас занимало. Между кружками пяльцев натягивалась плотная простая материя, на которой ровным счётом ничего не было нарисовано. А Елизавета Юрьевна рисовала прекрасно! На этой поверхности появлялись причудливые рыбы: горбились их спины, сверкала чешуя, извивались хвосты. Елизавета Юрьевна знала стелющиеся швы старинного иконного шитья, и нитки, подобранные ею, были необычных, перекликающихся тонов. На эти рыбы ложилась тонкая сеть, к ним протягивались руки, над ними возникали согнувшиеся, с изумлёнными лицами фигуры рыбаков–Апостолов.
Так к концу нашего месячного отдыха Елизаветой Юрьевной была вышита икона на тему Евангелия о ловле рыбы».
Когда и как мать Мария всё успевала делать!?
Те кто знал её рассказывают, что она никогда не сидела без дела, вышивала в вагоне поезда, во время своих командировочных разъездов, а по ночам, когда в вагонах приспускали свет, вязала.
Мать Мария была максималисткой по натуре и по убеждениям. Многие русские эмигранты относились к ней с недоверием и недоброжелательно, её монашество многих шокировало. Но сама она считала, что в нашу страшную эпоху разрушения, полной дисгармонии чувств, страха близкого апокалипсиса, её путь предначертан. Она не могла отгородить себя от страданий за ближнего.
Классический принцип монашества состоял в противопоставлении своего подвига обычаям грешного мира. Вопрос шёл именно о традиционном монашестве, которое в тот момент ею было неприемлемо.
Внутренний монастырь чувств, отгораживающий её от грешного и страдающего мира, — был не для неё!
Конечно из описания можно сделать вывод, что мать Мария была универсальной личностью, наделённой самыми разными талантами. Условные уроки живописи, рисунка и композиции, приобретённые в России (в её прежней жизни), нашли своё развитие во Франции. Этим ремеслом невозможно было прокормить себя, но это было настоящей душевной пищей и для неё самой, да и для всех, кто окружал её в то время.
В непосредственной работе над иконой, у неё определился свой самостоятельный стиль, пластический язык. Безусловно это не выросло на голом месте, а случилось под большим влиянием того «нового богословия», нового взгляда, к которому мать Мария тянулась всей душой, и, конечно, находилась под влиянием таких личностей как о. Сергий Булгаков и Николай Бердяев.
Иконная живопись матери Марии имеет своё отличие от многих работавших в то время в эмиграции художников[61]. В её вещах всегда присутствует и делается акцент на символику и эмоциональное нетрадиционное решение темы. И, как всегда, эта тема или живописный образ имеют взаимодополнение в её поэтической фразе.
Мы не можем остановиться здесь на анализе каждой работы м. Марии, да может быть этого и не следует делать, пусть каждый откроет для себя её мир поэзии и живописи.
Чтобы лучше представить, насколько связана воедино богословская мысль и рисунок у м. Марии, можно привести в пример её раннюю работу «Притча о десяти девах» Евангелие от Матфея. В этой притче «возникает многоплановый рассказ о Пяти Мудрых и Пяти Неразумных девах, которые в ожидании Жениха по разному себя ведут. «Тогда подобно будет Царствие Небесное десяти девам, которые, взяв светильники свои, вышли навстречу Жениху» (Евангелие от Матфея 25: 1- 13).
В работе м. Марии мы видим, что под крышей сидят десять дев и дремлют в ожидании прихода Жениха, а справа те же девы, уже во дворе, зажгли свои светильники и готовятся к встрече, того же Жениха, силуэт которого обозначен наверху у паперти храма с зияющим порталом.
Будет дом, а не какой то склеп.
Будет кров, — не душная берлога.
На тарелке я нарежу хлеб,
В чаше растворю вина немного.
Сяду, лоб руками подперев,
(Вот заря за окнами погасла).
Помню повесть про немудрых дев,
Как не стало в их лампадах масла.
В стихах 1937 года мать Мария снова возвращается к повести про немудрых дев. «Жених» входит как «гость», за которым врывается «широкий ветер». Это Святой Дух, он врывается в душу человека как в «запущенное хозяйство». Она дополняет стихи рисунками, и в этих иллюстрациях на полях книги уже не дева сидит, «лоб руками подперев», а монахиня в апостольнике и рясе. На столе всё тот же хлеб, что и на картине «Притча о десяти девах», но уже приготовлена чаша с вином, готовая к причастию и зажжённой лампадой.
Дух, боренье в этот час усиль.
Тише. Стук. Кричит пред утром петел.
Маслом сыт в лампаде мой фитиль.
Гость вошёл. За ним широкий ветер.
Конечно, образ «Жениха» — это аллегория, и её нужно понимать как образ самого Христа, приходящего к нам и очищающего нашу душу.
В своей акварели «Горний путь» м. Мария продолжает развивать тему нашей внутренней и вечной борьбы добра и зла, она пишет: «Неизбежность заставила меня подняться на высоты!»
Осмысление «подъёма в гору», как необходимый для христианина вечный подвиг самоусовершенствования, борьбы с самим собой зарождается в её сознании в роковом для России 1917 году. На протяжении всей своей жизни она будет неоднократно обращаться к этой «работе над собой» как в стихах, так и богословским работах. В 1937 году мать Мария напишет: «Иисус стоит и ждёт. Но людям дана свобода следовать за Ним или навсегда остаться у подножья горы».
Для церкви на ул. Лурмель ею был написан большой образ Св. Василия Блаженного, который чтился в Покровском храме на ряду с иконой Св. Филиппа Московского. Вокруг центральной фигуры Святого Василия нарисованы все чудеса и знамения, им показанные, происшедшие в царствование Иоанна Грозного. Василий Блаженный был юродивым[62] то, что принято называть «спасающим святым». Тема юродства, аскетизма, церковности, религиозной философской жизни её всегда волновала. Примерно в начале 30–х она пишет статью «О юродстве», в которой останавливается именно на тех моментах в житии Святого, которые так живописно нашли своё отражение в иконе. «Мать Мария особенно чтила Христа ради юродивых, подвижников, не уединявшихся в монастырских стенах, а совершающих свой подвиг в миру под личиной безумных и убогих, служа людям и принимая поругания» (И. А. Кривошеин)[63].
После того, как был закрыт Храм и снесён в 70–е годы даже дом на улице Лурмель, многие работы монахини Марии разошлись по разным адресам. Что‑то попало в храмы и архивы, кое‑что взято на «временное хранение», многое до сих пор не найдено… Несколько икон, в том числе и Василий Блаженный, а также некоторые вышивки находятся сейчас в православном монастыре Знамения Божией Матери во Франции. В этом монастыре сейчас и икона «Богоматерь Владычица Афонская», где тема монашества интересно переплетена с традиционным изображением Покрова Богородицы. К сожалению сама живопись этой работы очень пострадала, тем более, что написана икона на простой фанере без грунта, темперой. Многие иконописцы эмигранты пользовались в то время самыми простыми и, порой, бесхитросными подручными материалами. Откуда было взять деньги на покупку красок, левкасов, холстов и кистей…
«Владычица Афонская» интересна нам вот почему. Нужно сказать, что все храмы, открытые м. Марией во Франции, были поставлены под покровительство Божией Матери, а в этом изображении Богородицы художница заложила более глубокий смысл, чем просто иллюстративно традиционное раскрытие темы. Необычно само решение иконы: в ней как бы соединено два образа Божией Матери. Фигура Афонской Богородицы и её голова покрыты монашеским апостольником игумении, и одновременно она изображена как Владычица и защитницы афонских Монахов. Гора Афон, как мы знаем, именуется «Уделом Божией Матери», но в то же время Она покрывает весь мир своим омофором. Так же как и на иконах Покрова Пресвятой Богородицы.