Красота спасающая

Как у всякого художника у монахини Марии есть несколько тем, которые она любила и к которым она возвращается на протяжении всей своей жизни. Так с середины десятых годов, вплоть до начала сороковых она неоднократно работает над акварелями, иконами и вышивками «София Премудрость Божия». В трёх разных по времени изображениях можно чётко проследить как языком художественной пластики претворялись идеи её духовных отцов. Конечно, речь идёт об увлечении софиологией отца Сергия Булгакова. Ведь недаром он стал её духовным наставником. В 1920–х годах в Париже мать Мария была близка братству Святой Софии.

Важно знать символику первоисточника этой иконы, которая была написана на Руси между XI и XIII веками и элементами для которой послужили древние библейские и апокрифические сказания. Отсюда, конечно, и берёт своё начало такой синтез разнообразия символов и загадочности этой темы, которая так увлекала м. Марию в Софии Премудрости Божией.

Эта икона встречается только на православном Востоке и почти не известна на Западе. На первом плане изображен как бы юноша, ангельского вида, с длинными волосами и с большими крыльями. Он (она) одета в царский хитон или саккос с омофором. На голове венец с городами, в правой руке длинный жезл, а в левой — свиток. Восседает эта фигура на византийской подушке золотого престола. По сторонам фигуры предстоят в склонённом положении: справа — Св. Дева с Предвечным Младенцем на круглом диске, который она держит у груди обеими руками, а слева — Иоанн Предтеча в власянице и хламиде. Над головой центральной фигуры в малом круге поясной образ Спасителя, а выше — во всю ширину иконы — радуга украшенная рядом звёзд; посреди же её — престол с книгой и перед престолом — скамейка с крестом и копьём.

Центр этой иконы есть Иисус Христос — Он — Воплощённая Премудрость, и изображен он в виде Ангела(иногда в виде младенца, покоящегося в лоне Св. Девы). В своём тексте «Миросозерцание Вл. Соловьёва» (1929) мать Мария так оценила тему этой иконы: «…крылатая женщина, сидящая на престоле, а по бокам её Богоматерь и Иоанн Креститель, над нею Христос и мир небесных сил. Эта икона — икона Святой Софии, Премудрости Божией, — не совпадающей ни с Богоматерью, ни с Христом, обличает тайное ведение наших предков, не нашедшее себе никакого словесного воплощения. Предстоящие крылатой женщине Богоматерь и Иоанн Креститель являются образом совершеннейших вершин творения, истинными представителями всего человечества, всей единой и соборной Церкви».

Вышивка «София Премудрость Божия» находится сейчас в православном монастыре в Англии, а две акварели на ту же тему в России.

Наиболее интересной из этих работ по сочетанию сказочности и символики Ветхого Завета представляет на наш взгляд акварель «В саду Эдемском». Безусловно, что здесь произошёл настоящий симбиоз Семи дней творения и «нового богословия». В центре композиции с распростертыми крыльями стоит София Премудрость Божия (т. е. Иисус Христос как воплощённая Премудрость), но и, как уже говорилось выше, одновременно в виде Младенца, пребывающего в лоне Св. Девы. Обнимает Премудрость, как древо познания добра и зла сам Адам. Справа фигура Евы с ребенком в руках, и можно предположить, что дети, изображённые здесь, три их сына — Авель, Каин, Сиф. Ведь именно от Каина и Сифа расцвело родословное Древо человечества… А на багровом небе в виде сказочного Змея–Горыныча застыл над всем Змий–искуситель!

Рождение в смерти

«Мать Мария жаждала «неудобного» (по её определению) христианства, где не было бы вообще никакого комфорта. Её христианство и её монашество были обращены всем своим существом и деянием к миру… в этом же апостольнике и рясе она таскала с рынка мешок с рыбой и овощами, и рыба оттаивала на солнце и заливала рясу. Её упрекали, что она в этом же доме на улице Лурмель держит свою старую мать и своего сына — значит не отреклась от семьи, от мирского. А разве было бы лучше и по–христиански примернее — снять у чужих людей убогую комнату (денег‑то ведь не было) для старушки с мальчиком? Ведь вопрос не в том, в разных ли квартирах живут или в одной, а в том, как соблюдают заветы Христовы, переносят тяготы друг друга. Мать Мария написала много статей о заповеди любви к ближнему. Она сама стала живым протестом и даже соблазном, и в жару полемики иногда переступала через край, особенно когда ей казалось, что одностороннее восприятие заповеди о любви к Богу затмевает и заслоняет от сознания заповедь о человекообщении! Классический принцип монашества состоял в противопоставлении своего подвига обычаям грешного мира. Для инока затвор был одним из высших проявлений подвижничества. Но вот на какой‑то ступени Божия Матерь выводит иеромонаха Серафима Саровского из затвора на старческое служение народу — миру.

Затвор — это только школа, этап духовной собранности, но не самоцель, не гнездо личного спасения. Затвор — время молитвы и размышления и база на пути к деянию, к деланию. Это становиться особенно ясным в 19–ом веке, когда в мире ясно чувствовалось приближение социальных бурь.

Мы, русские православные, имеем много свидетельств о том, что русские подвижники 19–го века, тот же Серафим Саровский, епископ Игнатий Брянчанинов и оптинские старцы предвидели новую эпоху столкновения и мировых сил и миросозерцания. Монастыри старой формации доживали свой век, над ними уже была занесена рука истории» (И. А. Кривошеин)[64].

Это приближение мировых потрясений и то, что произошло с Россией в 1917 году, — русский народ пережил сполна. Мать Мария, которая впитала в себя культуру девятнадцатого века, будучи по натуре бунтарём и максималистом, приветствовала революционные настроения и перемены с приходом народной власти в 17–м году, более того, она вполне разделила идеи левой интеллигенции. Как мы знаем, разочарование и даже отчаяние от того, что всё идёт не так, как мечталось, и что страна окунается в гражданскую войну и красный террор, отрезвляли очень быстро. Крестьянство, которое было важнейшим и корневым источником православия в России, стали разорять и уничтожать. Интеллигенция — воплощение русской души и мысли, которая к началу XX–го века была уже сращенной с европейской культурой — покидала страну, бежала от пули в эмиграцию, а те, кто оставались с надежной на перемены, — поплатились жизнью. Духовенство, «над которым была занесена рука истории» (как сказано выше), и не представляло о таком тотальном выкорчёвывании — снесении церквей, монастырей, и которые очень быстро стали превращаться из «опиума для народа» в обычные тюрьмы и казематы смерти.

Спасая свою жизнь и жизнь близких м. Мария, как и тысячи русских, оказалась на чужбине. Огромный пласт разнообразно сословный — интеллигенции, дворянства, военных, духовенства, крестьянства — оставив позади родину, пытался вжиться в совершенно незнакомые для них обстоятельства, в которых чаще всего приходилось думать о том, как просто не умереть с голода.

Трудно сегодня представить, но в Париже в 20–30–е годы выходило несколько ежедневных русских газет, зарождались партии ("Евразийцы«, «Младороссы»), были русские гимназии, Кадетский и Казачий корпус, где молодёжь воспитывалась по прежним русским традициям. Была масса русских ресторанов, кабаре, театры, где устраивались выставки и концерты, на которых блистали имена русских знаменитостей. И, что совершенно естественно, были открыты первые русские православные приходы. Ведь русский человек не может жить без Православия!

Для м. Марии, остро и болезненно пережившей выкорчёвывание себя из России, смерть маленькой Насти, а в 1936 отъезд и гибель Гаяны в СССР, бедность и страдания окружающих её людей — привели к настоящему раскрытию её монастырских стен души. Конечно она была богословски глубоким человеком, и её охват, понимание того, что происходит в мире, шёл дальше насущных и каждодневных проблем. Это мировое Зло и его столкновение с Добром было для неё очевидным. К началу Второй мировой войны чувство отчаяния от невозможности остановить приближение катастрофы заполняло всё её существо. Уже в 1938 году это предчувствие становиться для неё почти реальностью, и в те же годы её собственный суд над собой, за собственное нарушение устава, за грехи, за которые многие её винили — достигают крайней меры.