Страница 73 из 104
§ 162. «Всякое множество единиц (ένάδων), освещающее [собою] истинно сущее, тайно и интеллигибельно. Тайно — потому, что сопряжено с Единым; интеллигибельно же потому, что в нем участвует сущее. Действительно, все боги именуются от того, что зависит [от этого], так как и ипостаси их, различествующие, хотя и непознаваемые, можно познать через это. Ведь все божественное само по себе несказанно и непознаваемо, как соприродное несказанному Единому. Получается же, что свойства их познаются — через изменение, происходящее в том, что участвует. След., интеллигибельны те, кто освещает истинно сущее, так как, очевидно, истинно сущее есть интеллигибельное божественное и несообщимое, уму [субстанционально] предсуществующее. Оно именно не зависело бы от первейших богов, если бы и эти последние не имели перво–действенной потенции и потенции, усовершительной в отношении прочих богов (раз уж как [относятся] взаимно [предметы] участвующие, так существуют и субстанции участвуемого)».
§ 163. «Всякое множество единиц, в котором участвует неучаствуемый ум, интеллектуально (νοερόν). Именно, как ум относится к истинно сущему, так эти единицы относятся к интеллигибельным единицам. Если, стало быть, те, освещающие ум, интеллигибельны, то потому же и эти, освещающие божественный и неучаствуемый ум, интеллектуальны. Но они не потому интеллектуальны, что [субстанциально] существуют в уме, но потому, что предсуществуют уму в смысле причины и его породили».
§ 164. «Всякое множество единиц, в котором участвует всякая неучаствуемая душа, пре–мирно. Именно, неучаст–вуемая душа первично выше мира, и боги, в которых она участвует, пре–мирны, находящиеся в том же отношении к [богам] интеллектуальным и интеллигибельным, какое душа имеет к уму и ум — к истинно сущему. След., как всякая душа зависит от ума и ум обращен к интеллигибельному, так, очевидно, и пре–мирные боги зависят от интеллектуальных, подобно тому как и эти последние — от интеллигибельных».
§ 165. «Всякое множество единиц, в котором участвует какое–нибудь чувственное тело, — мировое. В самом деле, оно освещает части мира через посредство ума и души, так как ни ум не присутствует при каком–нибудь мировом теле без души, ни божество и душа не сопрягаются без посредства. Акты участия происходят ведь через подобное. И сам ум участвует в Единице по своему собственному интеллигибельному и высочайшему [бытию]. Единицы же — мировые потому, что они наполняют целый мир и что они — нечто из бога и явленных тел. Действительно, божественно каждое и из них, но <не> через душу (ибо она не есть бог первично) и не через ум (ибо этот последний не тождествен с Единым), но оно одушевлено и движется им через душу и, с другой стороны, всегда самотождественно, носясь в наилучшем строе при помощи ума. А божественно оно — через единение. И если оно имеет промыслительную потенцию, то оно таково — через эту причину».
Всеми предыдущими рассуждениями и переводами я мало коснулся Прокла и его диалектики [534] Но так как рассуждение о Прокле является у меня только заключительной главой сочинения о Плотине, то я имею полное право на допущенную краткость и фрагментарность. Тем не менее и на предложенном материале уже достаточно видны те линии, по которым Прокл восполнял Плотина, и те формы, в которые преображалась Плотинова диалектика числа в гениальной философской системе последнего великого неоплатоника.
II. ТРАКТАТ ПЛОТИНА «О ЧИСЛАХ» (перевод и примечания)
Предлагаемый перевод трактата Плотина «О числах» («Эн–неады» VI 6) появляется на русском языке впервые. Кто занимался Плотином, тот знает, чего стоит перевести из Плотина тот или иной его трактат. Если Платон труден помимо своей терминологии разговорным и отчасти болтливым языком, Аристотель — лаконичностью и фрагментарностью языка, доходящих до загадок вместо ясных фраз, то Плотин труден и в смысле терминологии, и в смысле широкого и многостороннего потока философской прозы, и в смысле краткости и отрывочности выражения. Если прибавить к этому весьма отвлеченный и трудный характер самого предмета, излагаемого в VI 6, то станет понятным, почему большинство переводчиков обходило этот трактат мимо и даже и не пыталось раскрыть все его изумительное по глубине и тонкости содержание. Все это должно быть принято во внимание при оценке моих переводческих достижений. Скажу далее два слова о существе моего перевода. Я значительно упростил бы свою задачу, если бы дал стереотипный корректный перевод, с использованием обычного словарно–грамматического опыта, который есть у каждого, кто знаком с греческим языком и умеет читать на нем философскую или хотя бы историческую прозу. Но дело–то в том и заключается, что в отношении к Плотину в особенности верно то правило, что переводить можно только то, что понимаешь.
Переводить Плотина значит владеть всей философией Плотина, значит уметь расчленить, и философски расчленить, любой отрывок из его обширного текста. Поэтому я даю то, что я назвал бы интерпретирующим переводом. Наполовину или даже больше того — это обыкновеннейший перевод, стремящийся в полноте передать мысли автора. Но отличием его от обычной манеры переводить являются два пункта. Во–первых, текст передается в расчлененном виде — так, что новая мысль начинается и с новой строки, и подчиненные мысли отмечаются как таковые особыми обозначениями. Просидевши много лет за греческой философской прозой, я теперь прекрасно понимаю, что значит срезюмировать или сформулировать какую–нибудь главу из Аристотеля, Плотина или Прокла, и знаю, что без этого детального расчленения мыслей и, стало быть, фраз не может быть ровно никакого понимания текстов. Разумеется, чтобы произвести эти деления, надо известным образом понимать и интерпретировать Плотина, я бы даже сказал, толковать. И я это ставил принципом своего перевода. Пользуясь моим переводом, каждый может сформулировать мысли любой главы с любой степенью детализации содержания. Во–вторых, я ставил своим принципом сделать текст Плотина во что бы то ни стало ясным, даже ценою привнесения в текст моих собственных дополнений, пояснений, толкований и резюме.
Тексту Плотина это нисколько не вредит, потому что все принадлежащее в тексте лично мне я заключаю в квадратные скобки, так что, кому не угоден я в качестве комментатора и интерпретатора, тот может остаться только с одним Плотином, не читая того, что я заключил в квадратные скобки. Пусть издатели и переводчики Плотина хвалятся тем, что они дают сплошной текст, не прибегая ни к красной строке, ни к курсиву, ни к своим текстуальным добавлениям. Я же три четверти своего труда положил на эти вот квадратные скобки, в которых иногда только одно добавленное слово способно запутаннейший текст сделать ясным. Отсюда единственная моя претензия сводится к тому, что мой перевод кажется мне философски точным, т. е. он адекватно передает мысли философа и их логическую связь. А есть ли тут филологическая точность, это должно иметь второстепенное значение, хотя я не пренебрегал и ею. Должен, впрочем, заметить, что перевод VI 6 (наряду с II 5 и 6, переведенными мною в «Античн. косм.», 233— 248) был сделан мною уже очень давно и является вообще первым моим переводом из Плотина. Поэтому остальные мои переводы из Плотина (в большом количестве данные в «Античн. косм.») представляются мне в настоящее время более совершенными.
Но и здесь отступлений от текста почти нет, если не считать таких, напр., незначительных фактов, как замена длинного ряда условных периодов более разнообразными конструкциями ради ясности и более гладкой речи.
Тексты и переводы, которыми я пользовался, следующие:
1. Plotini Enneades cum Marsilii Ficini interpretatione castigata iterum ediderunt F. Creuzer et G. H. Mozer. Parisiis, 1896 (в ссылках у меня — «Фичино»).
2. Plotini opera, recogn. A. Kirchhoff. Vol. I—II. Lipsiae, 1856.
3. Plotini Enneades, ed. R. Volkmann. Lipsiae, 1883—1884.
4. Les Enneades de Plotin, trad, par N. Bouillet. Т. III. Paris, 1861 (в ссылках у меня — «Буйе»).
5. Die Enneaden des Plotin, iibers. v. Herm. Eriedr. Muller. II Bd. Berlin, 1880 (в ссылках — «Мюллер»).
Нумерация и основной текст — по изданию Фолькмана, с привлечением и двух других указанных изданий.
ВСТУПЛЕНИЕ
1. (Бесформенное множество — дурно, оформленное — благо].
1. Есть ли множество отступление, [отпадение], от единого и безграничность (απειρία) — окончательное отпадение, ввиду того что оно — бесчисленное множество, и потому безграничность [есть ли нечто] дурное и мы — дурны ли, поскольку являемся множеством?
2. [Да,] именно — всякое [явление становится] множественным, когда, бессильное оставаться в себе, разливается и растягивается в своем рассеянии; совершенно лишаясь при этом в [своем] растекании единого, [единства], оно становится [таким] множеством, в то время как, [ибо], одна часть [уже] не единится с другой частью.