Страница 71 из 94
Описание этой решающей встречи выдержано отнюдь не в «сапожничьем» стиле, который Белый навязал себе, чтобы не изменить жизни. В безмерности и безудержности этого описания уже не ощущается ничего, кроме распада художественной формы. Уже первые слова: «Как описать мне лицо моего дорогого учителя?» — звучат неприятно, патетически и сентиментально. Не лучше и само описание: «Неуловимо оно, как... небесный простор; безбородое, четкое, твердое, кажется издали принадлежащим, конечно же, 19-летнему мальчику, а не мужу; и от него разлетаются токи невидимых вихрей и бурь, сотрясающих вас. <...> То оно — старина, иссеченная четко морщинами; углубления, складки и тени, это лицо морщин перечерчены тенями; из которых глядят два внимательных глаза, способных то сжаться до точки, а то, расширялся, выбросить сноп обжигающих душу огней... (будто, слетая на вас, две звезды расширяются в солнца); но глаза исчезнут: останутся два внимательных черных зрачка... Взгляд, что вас встретит, горит за пределами человеческих представлений; ужасен в бессмертности он, обрывая в вас „дно", открывая в вас бездну».
Даже в сокращенном отрывке из беловского славословия Штейнеру всякий, кто знает Белого, может заметить, насколько вялым стало художественное мастерство писателя; за этой вялостью стоит, помимо прочего, снижение силы его интуиции. Белый и сам это ощущал. Он чувствовал: с ним творится что-то неладное, в его жизни настала пора нисхождения во мрак. О «пути нисхождения» он говорил как о болезни и даже распознал ее причину. По его мысли, глубокой мысли, болезнь взяла верх над ним, потому что он не смог совладать с мощным потоком света. Несомненно, в душе Белого происходила борьба ангела и черта, и в этой борьбе сам он «чертенел». Характерно для Белого-символиста то, что его личная драма слилась с драмой, назревавшей в истории и угрожавшей в первую очередь России. Однако причину угрожающего события Белый вначале ощутил не в историческом пространстве, а в глубинах своего «я». Болезненное сознание своей ответственности за судьбы мира пробудило в нем два совершенно противоположных чувства. С одной стороны, он говорит о своей глубокой личной вине: «Самое бытие мое есть неприличнейший крик перед жизнью, уже обреченной на гибель...» В то же время он счастлив, ибо направляет судьбы мира и формирует будущее. Мужественно, собственно говоря, заранее торжествуя, он утверждает, что горе, болезнь, война, революция — все это последствия его поступков.
Но кто же сам он, наделенный такою властью? Ответ на этот вопрос можно найти в его рассказе о посещении могилы Фридриха Ницше. «Когда относил я цветы на могилу его... почувствовал явственно: конус истории от меня отвалился... я стал — Ессе Homo; но тут же почувствовал: невероятное Солнце в меня опускалось; я мог бы сказать в этот миг, что я — Свет всему миру; я знал, что не „Я" в себе — Свет, но Христос во мне — Свет всему миру». В «Записках чудака» есть строки, где на эту заблудшую христианскую мистику Белый набрасывает вуаль чистейшего безумия: «Есть в оккультном развитии потрясающий миг, когда „я" сознает себя господином мира; простерши пречистые руки, „я" сходит по красным ступеням, даруя себя в нем кишащему миру. Соединение с космосом совершилось во мне, мысли мира сгустились до плеч; лишь до плеч „я" — свой собственный; с плеч поднимается купол небесный. Я, собственный череп сняв с плеч, поднимаю, как скипетр, рукою моею».
В Берлине Белый не только танцевал, но за ка- кие-то неполных два года издал 16 книг, 7 переизданий и 9 новых произведений; невообразимый результат. В это время он под псевдонимом «Леонид Ледяной» написал также послесловие к «Запискам чудака». В нем он — по всей видимости, весьма здраво — рассуждает о своем весьма интересном отношении к этой книге: он говорит, что прямо-таки ненавидит ее, что замечает в ней многочисленные «погрешности против стиля, архитектоники, фабулы любого художественного произведения»; он порицает ее отвратительную безвкусицу. Одним словом, «Записки чудака» — книга, «способная возбуждать гомерический хохот». Герой повести, заявляет Белый, психически ненормален. Болезнь, которой он страдает, это болезнь всего столетия — mania grandiosa. И все-таки эту никуда не годную книгу он считает единственно правдивой из всего, что написал. Белый рассказывает о мучившей его ужасной болезни: «Я прошел сквозь болезнь, где упали в безумии Фридрих Ницше, великолепнейший Шуман и Гёльдерлин», но в конце концов исцелился. Все это произведение — сатира на переживание своей «превознесенности над миром».[107]
Белый писал, что «Записки чудака» представляют собой разлившийся приток автобиографического романа «Котик Летаев». Роман же этот называл «симфонической повестью о годах своего детства». Из четырех задуманных частей была написана только одна, первая, — «Преступление Николая Летаева». Ее первая глава озаглавлена «Крещеный китаец». Через три года (в 1924 году) началась работа над второй книгой, на ту же тему, что и первая: о Москве.
Это произведение, неоднократно перерабатывавшееся и переименовывавшееся, также осталось незавершенным. В итоге мы имеем три книги: «Москва. Часть 1-я» с подзаголовком «Московский чудак», «Москва. Часть 2-я» с подзаголовком «Москва под ударом» и «Маски». В подробном предисловии к «Маскам» этот роман назван вторым томом московского цикла. Разумеется, не обошлось без обещания, что за ним последуют третий и четвертый тома. Но они не последовали. Главная тема всего московского цикла — распад буржуазного общества и возникновение новой, окончательно сбросившей татарское иго Москвы, которая, как надобно ожидать, превратится в центр всего мира.
Все три романа написаны в советской Москве и несут на себе явственный отпечаток места своего рождения. Как и в «Воспоминаниях», здесь бросается в глаза непонятное искажение объективного мира и непростительно злые карикатуры людей, игравших в этом мире значительную роль. Особенно оскорбляют они тех читателей, кто хорошо знал старый московский мир в лице отдельных его представителей и сам к нему принадлежал. Часто просто теряешься от этих злобно иронических, уничтожающих портретов, нарисованных Белым. Вымыслы — вместо воспоминаний — и события, которых никогда не бывало, точно тяжелые жернова навешиваются на шею прежним друзьям, чтобы утопить их в грязи преступного прошлого. Сносными эти романы представляются лишь потому, что художественный талант не позволил Белому утаить, что боль его одиночества и отчаяния все же глубже, чем фривольность клеветнического изображения эпохи отцов и его собственного детства.
В период работы над «Воспоминаниями» и московскими романами в Белом все сильнее становится желание, даже непреодолимая тяга, приспособиться к миру большевизма, в который он вернулся по своей доброй воле. В московских романах это чувствуется еще сильнее, чем в написанном ранее «Котике Летае- ве». В первом томе московского цикла варьируется тема родительского дома Белого. Котик Летаев, сын профессора Коробкина, растет с отцом и матерью, оба любят его страстно, но прямо-таки с болезненной страстью борются за влияние на него. В борьбе этой дело доходит до буквально патологических сцен. Котик ищет выхода, он грешник: «...грешу с мамочкой против папочки; грешу с папочкой против мамочки». Он считает эту тактику гадкой, и отсюда рождается его трагическое чувство вины. Но «преждевременно развитого» мальчика мучает и сознание своей греховности иного рода. «Не папин, не мамин», он в слишком раннем возрасте ищет близости со своей бонной, которую ревнивая мать Котика хочет выгнать из дому и которую ходит утешать отец, ночью прокрадываясь в общую комнату бонны и Котика. В предисловии к «Преступлению Николая Летаева» Белый предостерегает читателей: не следует смешивать детство Котика с детством автора.
Он уверяет, что родители Котика лишь очень отдаленно напоминают его собственных родителей, что фабула романа, концепции характеров, конфигурация человеческих отношений — продукт чистой фантазии. Вряд ли это верно.
Злосчастное, отягощенное проблемами детство преждевременно развитого Котика, у которого определенно много сходства с Борисом Бугаевым, отражается в неимоверно сложных сюжетных линиях, психологических и политических разрастаниях во всех частях московского цикла. Лживость буржуазной жизни, грязь зачастую патологической эротики, распад семьи — все это, уже знакомое нам по «Котику Летаеву», присутствует и в романах московского цикла. Изменилась, кажется, только рамка, в которую помещена эта историческая картина гибели