Страница 31 из 124
И часто мысль гигантская заводит
Пружину пылкого ума…
И если победишь противника уменьем,
Судьбу заставишь пасть к ногам твоим с смиреньем –
Тогда и сам Наполеон
Тебе покажется и жалок, и смешон.
Суть титанизма – это соревнование, соревнование с человеком, с судьбой, с самим Небом – и в этом соревновании-игре титан всегда хочет быть первым. Жизнь титана – это бесконечный чемпионат, первенство, соревнование. Это мания величия, доведенная до крайних пределов, – до такого состояния, в котором титан ощущает себя сверхчеловеком, вершителем судеб человечества. Для него не существует никаких нравственных ограничений. «В каком указе есть закон иль правило на ненависть и месть?» – спрашивает Арбенин Звездича. Он имеет в виду только внешний закон, юридическое предписание (игра ведется всегда по внешним правилам), но он забывает внутренний закон: «Ненавидящий брата своего, есть человекоубийца» (1 Ин. 3, 15), «Мне отмщение, Я воздам» (Рим. 12, 19). Власть над судьбой, над людьми для титана становится самоцелью, а человечество средством достижения этой цели, поэтому на пути к этой цели становится возможным все: ложь, клевета, подкуп, совращение и даже убийство (что значат несколько трупов, если речь идет о судьбах всего человечества). Бог дал жизнь человеку, поэтому никто, кроме Бога, не может и отнять ее у него. Но мания величия доводит человека до того предела, когда он поставляет себя на место Бога и берется решать последний вопрос: кому жить – кому умереть.
Арбенин берет на себя ответственность за решение этого последнего вопроса, он воображает себя справедливым судией. Он берется решить вопрос о виновности Нины, берется судить ее, хотя сказано: «Не судите, да не судимы будете» (Мф. 7, 1). Но в этом суде он не ведает, как Бог, глубин человеческой души, он судит по внешнему, – по браслету. Ложная идея, порожденная браслетом, становится руководящим принципом для решения главного вопроса жизни – и теперь этой ложной идее Арбенин готов принести в жертву человеческую жизнь. Так Лермонтов показывает, что внешне убедительная логическая цепь не может быть руководящим принципом для решения нравственных вопросов и для суда над человеком.
Жизнь-игра – это бесконечная, ничем не обузданная и ненасытимая жажда наслаждений. Это паразитическое потребление, без всякого воспроизводства. Это потребление, потребление, потребление – пьянство и разврат. «Утром отдых, нега, воспоминание приятного ночлега…» – напоминает Казарин Арбенину как они проводили свои дни в молодые годы, –
Потом обед, вино – Рауля честь…
В граненых кубках пенится и блещет,
Беседа шумная, острот не перечесть,
Потом в театр – душа трепещет
При мысли, как с тобой вдвоем из-за кулис
Выманивали мы танцовщиц и актрис…
Уговаривая Арбенина возвратиться к игре, Казарин (порочная, соблазняющая часть души) выступает в роли демона-искусителя. Его соблазнительная речь звучит прямо-таки как катехизис игрока и масколуда. Это жестокие, безнравственные правила игры, которые должен принять всякий вступающий в жизнь-игру. Его речь достойна самого Мефистофеля – это верх цинизма:
Положим, например, в игру или разврат
Ты б захотел опять пуститься,
И тут приятель твой случится
И скажет: «Эй, остерегися, брат».
И прочие премудрые советы,
Которые не стоят ничего.
И ты случайно, так, послушаешь его, –
Ему поклон и многи леты;
И если он тебя от пьянства удержал,
То напои его сейчас без замедленья
И в карты обыграй в обмен за наставленье.
А от игры он спас... так ты ступай на бал,
Влюбись в его жену… иль можешь не влюбиться,
Но обольсти ее, чтоб с мужем расплатиться,
В обоих случаях ты будешь прав, дружок,
И только что отдашь уроком за урок.
Мефистофельские речи подействовали – порочное семя упало на раскаленную адским огнем почву. В состоянии опьянения страстями Арбенин оказался хорошим учеником «Мефистофеля» – семя взошло мгновенно: «А, князь ...За урок я заплачу вам честно», – говорит Арбенин, прослушав этот мефистофельский монолог Казарина. В душе его уже созрел план убийства князя.
Если в мире «все условно», если нет Абсолюта, нет Бога, то в таком относительном мире все позволено: обман, разврат, пьянство и даже убийство – вот куда ведет логика релятивизма. Лермонтов показывает на примере Арбенина закономерность развития релятивистской идеи.
Казарин видит, что Арбенин уже созрел для настоящего зла, но совершить это зло ему мешает связь с женой – пока эта связь существует, Арбенин может остановиться на пути порока и раскаяться. Поэтому стратегическая задача беса-соблазнителя лишить человека связи с его «ангелом-хранителем», с Образом Божиим в нем (Премудростию). Казарин делает полунамеком осторожный тактический ход:
Последний пункт осталось объяснить:
Ты любишь женщину... ты жертвуешь ей честью,
Богатством, дружбою и жизнью, может быть...
Но ей за что тебя благодарить?
Арбенин, в таком состоянии, хороший ученик порока – он понял своего учителя-мефистофеля с полунамека:
Да, да, ты прав: что женщине в любви?
Победы новые ей нужны ежедневно,
– развивает он мысли «учителя», –
Беспечность и покой – не для меня они!...
Мне ль быть супругом и отцом семейства.
Мне ль, мне ль, который испытал
Все сладости порока и злодейства,
И перед их лицом ни разу не дрожал?
Прочь, добродетель: я тебя не знаю,
Я был обманут и тобой,
И краткий наш союз отныне разрываю –
Прощай – прощай!...
Путь к преступлению
Преступление невозможно в союзе с образом Божиим. Прежде, чем его совершить, нужно мысленно отрешиться от него, предать его. Как только Арбенин разрывает свой союз с Премудростью – душой его овладевает злой демон. Демон жаждет крови – жаждет мести. Арбенин идет в дом князя, чтобы убить его. Но в самый последний момент что-то его останавливает:
Не могу!
Да! это свыше сил и воли!.
Я изменил себе, я задрожал,
Впервые во всю жизнь… Давно ли
Я трус?.. трус…
Он даже не понимает, что его останавливает, – он считает, что это проявление трусости. Но это вовсе не трусость, – его останавливает тот свет, который он накопил за время совместной жизни с Премудростью, – это просто жатва добра (впервые в жизни, как признается сам Арбенин). Но в слепоте своей он не распознает в себе его действие – и потому изгоняет его из себя. Демон предлагает ему иной род убийства, куда более коварный, чем тот, который поначалу избрал он. Это убийство совершается совершенно хладнокровно, обдуманно, коварно – оно не имеет ничего общего с аффектом – это уже род демонического самоутверждения. Арбенин делает «успехи» на пути порока:
Верней избрать я должен путь…
И замысел иной глубоко
Запал в мою измученную грудь.
Так, так, он будет жить… убийство уж не в моде:
Убийц на площадях казнят.
Так!.. в образованном родился я народе:
Язык и золото… вот наш кинжал и яд!
Здесь Лермонтов проходится по поводу дворянства. Арбенин – дворянин. «В образованном родился я народе», – с горькою усмешкой восклицает Арбенин, имея в виду, по-видимому, свое дворянское происхождение. Если бы Лермонтов имел в виду весь русский народ, тогда непонятно было бы, почему о русском народе говорится как об образованном, ведь дворяне считали свой народ невежественным.
При выходе, в дверях, Арбенин сталкивается с баронессой. Он принимает ее за Нину. Духовная слепота дошла в нем до такой степени, что он не может отличить Премудрости от здравого смысла. Баронесса уже готова разоблачить свою интригу, – открыть ему глаза на происходящее, но в состоянии одержания страстями он неспособен слышать в себе даже голос здравого смысла.
Когда человек, предавший Премудрость, попадает в критические ситуации, то ему на помощь приходит здравый смысл, который в эти моменты как бы выходит из фантастического маскарадного мира, – отрезвляется, пробуждается от духовной спячки. Баронесса раскаялась в сотворенном и готова, даже ценой собственного позора, спасти Нину и Арбенина, но он глух к призывам здравого смысла и с гневом изгоняет его (ее).
Бог не оставляет человека до самого конца и борется за его душу. Князь Звездич (желание Арбенина) еще не утерял способности прислушиваться к здравому смыслу – и Бог спешит спасти человека через его желание. «Вы все обмануты!.. та маска это я!..» – открывается баронесса князю. Здесь Лермонтов делает ремарку: «молчание». Эта ремарка очень многозначительна. Князь на минуту прозрел – его вдруг осенило, он понял, кто здесь правит балом: «Но Шприх!.. он говорил… он виноват во всем». Желание в человеке связано с волей – и раз воля отказалась от здравого смысла, то здравый смысл покидает и желание. «Я удаляюсь… думаю, что боле мы не увидимся», – говорит баронесса князю. Да, уже здравый смысл не вернется к князю – все последующие его поступки лишены его. В разделенном на части сознании человека здравому смыслу нет места, – баронесса уезжает в деревню, покидает свет, то есть изгоняет из себя человека, живущего светской жизнью, жизнью-игрой, масколудством. Остатки здравого смысла отлетают от человека, маниакально устремленного ко злу – здравый смысл пробуждается у него только в деревне, ибо там и обитает. Лермонтов гениальным чутьем почувствовал связь Небесной Премудрости с земной. Если человека покидает Небесная, то и земная не может оставаться с ним.