Страница 54 из 64
На рубеже XI-го и XII-го веков возникает целый ряд религиозных сект, объединяемых общим названием «нищенствующие братья» (катары, альбигойцы, патарены, богомилы, арнолдисты, вальденсы и пр.). Они ставили перед собой задачу возрождения благочестия первых христиан. На практике это были манихеи (часть из которых некогда обосновалась в Равенне и Болгарии). Подобно древним манихеям, они придерживались крайнего дуализма, считая все материальное, в первую очередь – плоть, источником зла и греха, а душу – божественной узницей, томящейся в оковах плоти. «Поэтому ради спасения души предполагалось <…> изнурение плоти либо аскезой, либо неистовым разгулом, коллективным развратом, после чего ослабевшая материя должна выпустить душу из своих когтей». То обстоятельство, что куртуазная культура зародилась именно в Провансе, далеко не случайно. На юге Франции, в городе Альби к XI-му веку сложилось мощное манихейское движение, последователи которого по названию города стали именоваться альбигойцами. Доподлинно о них известно очень мало. Например, они много говорили о любви, как божественной, так и земной (папской столице, Риму (лат. Roma) они противопоставляли любовь (т. е. «Roma» наоборот – amor). Несомненно огромное влияние альбигойского движения на формирование куртуазной культуры трубадуров (кстати, достигшей наибольшего расцвета именно в Альби). Поэтому, когда в 1209г.
папа Иннокентий III объявил против альбигойцев крестовый поход (т. н. «альбигойские войны» (XIII-XIVвв.)), что в свою очередь послужило поводом к рождению инквизиции (т. н. «первая инквизиция»), вместе с сектантами-альбигойцами была уничтожена и куртуазная культура. Спасаясь от инквизиции многие «нищенствующие братья» поступали в орден францисканцев. Вполне вероятно, что западный культ Мадонны обязан своей популярностью именно «нищенствующим братьям», из среды которых он перекочевал к францисканцам, а уже с их помощью был ассимилирован и развит официальной католической церковью.
Формализм в западной культуре предопределил основные тенденции в развитии католического богословия и породил схоластику. В результате чего средневековое богословие, изначально ориентированное на Римское право, переняло черты рыцарских кодексов. Суть Искупления Христом человеческого рода свелось к принесению «удовлетворения» (satisfakcio) Богу Отцу, «оскорбленному» преступлением Адама, что неминуемо требовало кровопролития. О несостоятельности «юридической» теории Искупления в самой своей основе свидетельствует риторический вопрос, заданный Господом ветхозаветному пророку Иеремии в связи с почитание израильтянами языческой богини: «Но Меня ли огорчают они? говорит Господь; не себя ли самих к стыду своему?» (Иер.7,19). Это ложное представление о Боге как о жестоком, обидчивом и мстительном Существе делали средневекового человека безответным в его неистовом устремлении к Небу.
В то же самое время (XIIв.) калабрийский аббат Иоаким Флорский (+1201г.) проповедовал наступление Третьего Завета (Завета Святого Духа), который, по его мнению, должен был наступить после Ветхого Завета (Завета Отца) и Нового Завета (Завета Сына). Иоаким Флорский чаял нового излияния благодатных даров Святого Духа, и, хотя его учение впоследствии было осуждено католической церковью как ересь, оно явилось красноречивым симптомом того, что в западном мире наступил духовный голод.
Это ощущение пустоты вскоре стало всеобъемлющим. К XII-му веку в западном сознании началась серьезная трансформация: на смену тяжеловесной романской культуре (X-XIIвв.) пришла возвышенная готика (XII-XVвв.). В это время, и в искусстве (архитектуре, декоре, музыке и пр.), и в человеческих душах происходило «безудержное рвение ввысь, вплоть до невесомой трактовки всего устойчиво-неподвижного и всего устойчиво-осуществленного», это был «взлет с целью вообще превратить все материальное в духовную невесомость».
Лишившись источника подлинно духовной жизни, Запад создал утонченно-душевную культуру, характеризующуюся склонностью к аффектам, экзальтации и даже некоторой истерии. Отсюда вполне закономерно, что средневековое католичество было пронизано унаследованным от язычества ужасающим ощущением близости демонических сил. В борьбе с демонами, напоминания о которых встречались на каждом шагу (достаточно вспомнить лепнину готических храмов или книжную миниатюру), каждый член Церкви воюющей был обязан явить себя рыцарем. По мнению ряда исследователей, именно страх средневекового человечества перед «жестоким» Богом и «вездесущими» демонами стали причиной того, что «весь готический пыл обратился на Царицу небесную Марию, Деву и Мать». Согласно свидетельству апостола Иоанна Богослова, «совершенная любовь изгоняет страх» (1Ин.4,18), а если в душе гнездится страх – в ней нет места совершенной любви, но зато есть место низменной. Как утверждают современные психологи, «вследствие неосознаваемого влияния тревожности <…> <происходит> возрастание сексуальных потребностей». Можно встретить и более смелое утверждение: «половое возбуждение есть одна из форм истерии». Может быть не в столь резкой форме это было понятно и средневековому человеку, и, «в силу того, что небесная любовь обрела свое сосредоточие в одном образе <Девы Марии>, любовь земная сделалась родственной дьяволу.
Женщина – это грех, так виделась она великим аскетам, и так же воспринималась она в античности, в Китае и Индии». О несовершенстве женской природы учил и Аристотель, чья философия была взята за основу западной схоластикой. По причине этого несовершенства, женщина считалась более подверженной влиянию нечистой силы и предрасположенной к колдовству. Фомой Аквинским было разработано учение об «инкубах» и «суккубах». Некоторые схоласты даже учили о том, что дьявол входит в силу лишь через женщину. Показательно, что на ведовских процессах, устраиваемых инквизицией, из всех обвиняемых в колдовстве две трети составляли женщины.
Недобрая репутация женщин отчасти усиливалась статусом женщины в некоторых средневековых сектах. Например, у катаров женщина объявлялась существом сатанинским, и поэтому сектантами отвергался институт брака. Но, в то же самое время, у катаров и вальденсов женщина имела право быть священником. Средневековая история знает примеры, когда роль женщины в сектах была весьма высока. Так гулельмиты учили о том, что только женщина может спасти человечество и т.о. открыть новую эру в его истории. Свою основательницу Гулельму (+1281г.) сектанты считали воплощением Святого Духа. Инкорнацией Святого Духа считали женщин и псевдо-амальрикане. Таким образом, и в древней, и в средневековой культуре мы встречаемся с идеей тесной связи женщины с духовным миром, причем явления этого мира могут иметь, и Божественную, и демоническую природу. Средневековая «идея связи женщины с потусторонним миром обусловлена представлением об “инаковости” женщины, взглядами на нее как на “другого”. Женщина потому “ведьма”, что она “святая”. <…> Эта амбивалентность женской природы является неким инвариантом, который присущ андроцентричной культуре как таковой».
Хотя куртуазное мировоззрение было фактически искоренено первой инквизицией, оно оказало огромное влияние на формирование западного сознания, особенно – религиозного. Здесь в первую очередь следует иметь в виду католическую мистику, которая в своей методологии уклонилась от царского пути трезвенной православной аскезы и опустилась до уровня языческой психотехники. Подобно опыту «естественных» религий, «мистический опыт католичества – антропологичен, в нем напрягается и вибрирует человеческая стихия, человек тянется к объекту своей любви – Богу и доходит до экстаза пьянящего, страстного». Эта «страстность» находит разнообразное выражение в медитативной практике западных «святых». Наиболее откровенно она выражена в «мистике любви» (Катарина Сиенская, Тереза Авильская, «блаженная» Анжела и пр.), «которая часто сопровождается сексуальными аффектами» и – в более завуалированной форме – в «мистике страданий» (Франциск Ассизский) или «мистике Сладчайшего Сердца Иисуса» (Маргарита-Мари Алакок), с их «мистическим анатомизмом» и «эротическим самомучительством».