Страница 63 из 84
Вот то ''я'' и есть настоящее, подлинное. И если ты ежедневно настойчиво будешь
допрашивать это придавленное телом ''я'' и будешь допрашивать, поставив его под угрозу
завтра предстоящей смерти, то узнаешь от него нечто поразительное, что тебя сначала
ужаснёт, но потом обновит, как обновило меня: ты узнаешь, что ты, истинный ты,
бессмертен, что смерть лишь дверь в новую бесконечную, блаженную или ужасную жизнь,
которую лишь одну и достойно человеку иметь ежеминутно в виду и к ней готовиться. Ты
узнаешь ощутительно, что эта жизнь лишь странствование, и что не надо ничего любить в
этом мире, ни к чему привязываться, ибо всё может быть отнято завтра. Не имеем здесь
постоянного града, но ищем будущего (Евр. 13, 14)».
«Когда ты поймешь и чувством опознаешь, что завтрашнего дня может для тебя и не быть,
тогда ты поймешь, что от Кого-то твоя жизнь зависит всецело, от Кого-то Сущего (т. е.
Живаго) вне этого мира, Всемогущего,— и это именно Тот, к Которому, вышедши из тела,
мы пойдем. И это Тот, Которого надо назвать уж по одному этому,— по подвластности Ему,
Бог мой, Господин, мой (Ин. 20, 28). И ты поймешь с ужасом, спасительнейшим ужасом
(если он по навету дьявола не перейдет в отчаяние и самоубийство, от чего избави тебя,
Боже!), как страшно выйти из тела (а это завтра может быть, ибо неизвестны день и час), не
приготовившись, не узнав про то, что там. А там мир духовный, там все души умерших
отцев наших и братий здесь лежащих и повсюду православных. Там Бог Живой, а страшно
впасть в руки Бога Живаго, не примирившись с Ним уже здесь, пока Он дает время. А это
время лишь для того и дано, а отнюдь не для удовольствий. Ты ощутительно узнаешь от
души своей (а не от меня), если будешь её допрашивать истязательно, что в этом мире живет
враг наш дьявол, дух бесплотный (т. е. без тела), невидимый нам и оттого страшный и
сильный против нас. И вот, мой друг, этот враг старается убедить нас, что его нет, чтобы ему
против нас действовать...»
«И знай истину: мы не умрем, смерть лишь дверь, открывающаяся в ту жизнь, жизнь же
здесь во плоти, в теле мимолетная, и плоть занавеска, загораживающая то, что там есть. А
что там есть, про это сказано в вере святой, окропленной кровью бесчисленных мучеников.
И что там есть, узнаешь ощутительно в душе своей, если допросишь её истязательно, как
сказано».
«А если бы ты познал,— заканчивает письмо свое автор,— сладость одного имени Иисусова,
сладость того мига, когда Он в страшном таинстве причащения вселяется в наше сердце, и
мы ощутительно опознаём, что Христос истинно воскрес, не умер, а жив... И таинство это
после муки очистительной, благодетельной, целительной муки покаяния и исповедания
грехов (при свидетеле — иерее, но первоначально в сердце), таинство причащения воистину
страшно, ибо под видом хлеба и вина приемлем в свою убогую утлую храмину тела, храмину
едва-едва подметенную, Самого Великого Бога, нашего Создателя и Промыслителя (Не чудо
ли! Не страшное ли чудо!)».
«Но обо всем этом говорю с великой робостью, боясь за тебя, как бы ты не согрешил из-за
того, что раньше времени я говорю о том, что есть для меня святое святых, а для тебя —
неясно, недостоверно, сомнительно, странно...»
«Но прославляйте Господа, ибо Он благ, ибо во век милость Его, Вкусите и видите, как благ
Господь. Пока опытом не узнаешь, если Господь благословит (а буди! буди!), до тех пор твое
сердце не будет биться однозвучно с моим. Святым Духом всякая душа оживляется, и
чистотою возвышается, и священнотаинственно Троицею Единосущною просвещается».
«Мои дохристианские воззрения слишком тебе известны,— пишет чрезвычайно
образованный человек, бывший революционер, пришедший через толстовство к Церкви,—
напомню лишь о нашей теории самоспасения: «человек по существу, добр, добр собственно
его умопостигаемый характер, а если его эмпирический(6) характер, обусловливающий все
дурные поступки и зол, то изменить этот последний и уничтожить в себе эгоистические
навыки, ставшие второй природой, дело возможное: стоит только протереть ''стекла фонаря'',
и свет, заключенный в нём, польется на все окружающее. Но, несмотря на протирание стекол
своего ''фонаря'', я радикальной перемены в сердце своем не чувствовал и смутно сознавал,
что au fond(7) оно по прежнему остается ''каменным''. Сознание своей ''ветхости'' жестоко
мучило меня, а выхода из этого ''тупого угла'' я не находил. Но вот раз, когда я углублялся в
самого себя, точно молния прорезала мое сознание, и я увидел, что зол не эмпирический, а
мой умопостигаемый характер, что зла сама моя природа в основании, зла моя духовная
область, лежащая за пределами моего сознания. Само -исправление, стало быть, дело
невозможное, равно как и само -спасение: из зла добра не выведешь. Совесть! Но она
явственно говорит, обличает и судит только по совершении дурного дела. Да к тому же
совесть, как отголосок Суда Божия, не так-то легко отличить от совести, как отголоска суда
человеческого, сословного, личного (как нарушения собственных принципов). Мне стало
ясно, что мои злые влечения, мысли, дела свидетельствуют лишь о характере источника, из
которого они проистекают...»
«Так вот почему,— шептал я,— она, эта ''искра'', несмотря на все усилия, не возгоралась в
душе моей! Так вот откуда это самочувствие Каина, приносящего жертвы, но
непринимаемые Богом! И все мои внешние добродетели представились мне не более, как
жалкими пустяками, как богопротивным лицедейством... Это открытие, в его целом,
потрясло мою душу до основания. Я чувствовал, что не только топчусь на одном месте, но
что я погибаю... Что же это такое, и что такое ''я'', наконец?»
«И я самоопределился так: ''Ты,— отвечал мне мой внутренний голос,— стоик,
драпирующийся в дырявую мантию своих самодельных добродетелей; ты — полубуддист,
полупантеист, насильственно приплетший к своему миросозерцанию заповеди Христа; но
главное, ты — кающийся интеллигент, но, в безумии своем, кающийся не перед Богом
спасающим, а перед народом, этими голодными и холодными, которые так же не могут
отпустить тебе твоих грехов, как не властен ты сам изменить свое злое настроение на доброе;
словом, ты христианин без Христа!''»
«3атем, как я уверовал в Воскресшего, ты знаешь: напомню только, что в тот момент, когда
я почувствовал прикосновение в сердце моем, я сразу узнал (ибо более реального я
ничего не испытывал в жизни), что это Он, Господь мой воскресший. Это было впервые,
что я назвал Иисуса Христа Господом и, не переставая называть Его этим именем, я
чувствовал в том неизъяснимую сладость.
Хотя разум мой и долго бунтовался против сей истины, но, имея в центре своего существа
несокрушимую веру в Воскресшего, мне уже не трудно было и разум привести в послушание
вере».
Из боязни оказаться излишне многословным я ограничился краткой, сравнительно с
громадным письмом, выпиской, хотя и все письмо представляется в высшей степени
интересным и значительным... К тому же, на смену революционеру поспешает учительница,
дочь шестидесятника, воспитанная в традициях эпохи реформ. И из её чрезвычайно
поучительного и многознаменательного письма беру лишь немногие строки.
«Христос воскресе, дорогой... Я член церкви Христовой, мне прощены мои грехи, и я
причастилась Св. Таин. Я поражена и уничтожена всепрощением Божиим. Простил, всё
простил, потому что нет больше муки в моей душе; и солнце, и небо, весна и природа, всё
для меня, как и для других; любовь родных, близких и детей (моих учениц) всё вернулось ко
мне, хотя могло казаться, никогда и не отнималось. За что такая милость Божия? И я еще
смела не прощать грехи другим, когда сама хуже всех, а Бог мне всё простил».
Упомянув о волнении, вызванном исповедью, девушка продолжает:
«Причастие Св. Таин успокоило меня... Я почувствовала себя в общении с Богом моим
Иисусом Христом. Я теперь верю, что Он взял на Себя грехи Мира, что Он приходил на
землю и был распят за нас всех и за меня, и искупил все прошедшие и будущие грехи
людей».
«Чудны дела Твои, Господи! — радостно восклицает крещенная в детстве, но только через
25 лет узревшая Свет Христов, наставница юношества. — Да будет благословенно имя
Господне отныне и до века!»
Посмотрим., согласно ли все это со Словом Божиим?
…И уже не я живу, но живет во мне Христос,—пишет к Галатам Ап. Павел. Что же это
значит? А вот что. «Я умер, — изъясняет это место еп. Феофан,— но не с тем, чтобы
мертвому быть, а чтобы жить иною жизнью, совершеннейшею. Я сораспялся Христу, и