Страница 23 из 73
Ни конституционно–демократическая монархия, ни республика не в состоянии будут поддержать этого призрачного, внешнего империалистского могущества России, так как творческие силы народа пойдут на действительное дело, не фиктивное и не жестокое.
Может ли мистический организм русского народа вылиться в форму не государственную, может ли быть великая всенародная культура без великой и сильной империи, не вступит ли народ на путь теократический – вот вопросы, которые поставит русская революция. Не только языческое, но и прямо безбожное и бесчеловечное обоготворение русской государственности нашло себе
6 Под распадением империализма я понимаю, конечно, не уничтожение всякой формы государственности, а крушение религиозно–метафизической идеи Русской Империи. У нас даже монархическая государственность может остаться, но империализму наступил конец.
[97]
завершение в государственном исламе 7 Каткова. Для Каткова государство выше Бога и человека, выше религии и нравственности, государственная власть, сосредоточенная в абсолютном Кесаре, не подчинена никакому высшему началу и все подчиняет себе. Этот дух гораздо более соответствует нашей государственной практике, чем лепет славянофилов о теократичности государственной власти, и привел он Россию к страшному кризису, к полному почти истощению. Консерватизм хорош как сохранение вечного в прошлом, но в истории государственных насилий нет ничего вечного. Та же идея абсолютного государства появляется и на другом конце мира, в самых последних мечтах о всемирном соединении в государстве социалистическом, но об этом мы будем говорить в следующей главе.
Историческая христианская церковь смотрела на торжество языческой государственности, на «кесареву» общественность, на искушение «царствами» этого мира не только равнодушно, но с одобрением и благословением. Не имея своего положительного идеала общества, историческое христианство освящало идеал чужой и безбожный. Православие не только освятило самодержавие, не только молилось в церквях за абсолютную государственность, но и подчинилось империализму, признало царя главой церкви, сделало из государственного самодержавия чуть не религиозный догмат и отравило народное сознание, наполовину еще языческое и всегда готовое поклониться «князю мира сего». Это падение православной церкви лишило ее творческой роли в исторической жизни. Что делает церковь в эпоху революции, когда самое существование России поставлено на карту, когда в самых первоосновах народной жизни, всегда ведь религиозных, совершается переворот? Или молчит, как будто ее не касается все, что происходит в жизни и во имя жизни, или оправдывает казни, погромы и зверства власти именем Христа в лице бесстыдных своих епископов. Лишь немногие священники исполняют свой христианский долг, защищают народ и произносят религиозный суд над дикими насилиями реакционного правительства,
7 Выражение Вл. Соловьева, который в «Национальном вопросе» [53] подверг христианской критике государственный национализм.
[98]
окончательно потерявшего различие между добром и злом. Св. Синод выбрасывает за ограду церкви этих честных священников, понявших свою миссию не как чиновническую. О, конечно, не мистическая церковь Христова такова, да и кто знает окончательно ее истинные очертания, я говорю о церкви исторической, – установлении человеческом.
II
Теперь я попытаюсь подвергнуть философскому анализу понятие государства какначала особого, отвлеченного 8, насильственного, ничему не подчиненного и все себе подчиняющего. Я называю злым и безбожным государственное начало, которое в государственной воле и присущей ей власти видит высшее воплощение добра на земле, второго Бога. Зла и безбожна не просто всякая государственность в смысле организации общественного порядка и системы управления, а государство абсолютное и отвлеченное, т. е. суверенное, себе присваивающее полноту власти, ничем высшим не желающее себя ограничить и ничему высшему себя подчинить. Суверенная, неограниченная и самодовлеющая государственность во всех ее исторических формах, прошлых и будущих, есть результат, обоготворения воли человеческой, одного, многих или всех, подмена абсолютной божественной воли относительной волей человеческой, есть религия человеческого, субъективно–условного, поставленная на место религии Божеского, объективно–безусловного.
И государство абсолютно–самодержавное, и государство либеральное, и государство социалистическое, поскольку они признают себя суверенными, в безграничной государственной власти видят источник прав личности, в государстве – источник человеческой культуры и человеческого благосостояния; все они одинаково продукты неограниченного человековластия: власти одного в государстве самодержавном, власти многих в либеральном, власти всех (народовластия) – в социалистическом. Сущ-
8 Употребляю выражение «отвлеченное начало» в том смысле, в каком употребляет его Вл. Соловьев в своей «Критике отвлеченных начал» [54].
[99]
ность суверенной государственности в том, что в ней властвует субъективная человеческая воля, а не объективная сила правды, не абсолютные идеи, возвышающиеся над всякой человеческой субъективностью, всякой ограниченной и изменчивой человеческой волей. Этот взгляд наш противоположен общераспространенной лжи, по которой государство всегда есть воплощение объективного нравственного начала. Государство по самому существу своему скорее безнравственно и не может стать нравственным до тех пор, пока не отречется от власти человека над человеком, пока не смирит своей власти перед властью Божьей, т. е. не превратится в теократию. Абсолютное самодержавное государство, – человековластие одного, – есть самая совершенная и крайняя форма воплощения «царства князя мира сего», это предельная форма человеческого самообоготворения, к которой всегда будет тяготеть всякое человековластие. Если полнота и суверенность власти приписывается человеческому, а не сверх–человеческому, то является какая‑то неискоренимая потребность воплотить эту власть в личности одного человека, которая тем самым делается более, чем человеческой, приобретает черты как бы божественные. И тогда является divus Caesar [55], – обоготворенный человек. Но на земле был только один человек – Бог, один Богочеловек, и всякий другой есть ложь, обман, подмена.
Мировое освободительное движение, повсюду свергавшее государственный абсолютизм и царизм, поднимало личность в ее безусловном значении, растворяло государство в обществе и тем ослабляло злое начало в государственности, но не могло его вырвать с корнем и в дальнейших своих трансформациях ведет к новым явлениям абсолютного человековластия, суверенной государственности. Конституционные монархии и демократические республики хотя и признают права личности и ценность свободы, но отвлеченное государственное начало в них живет и творит зло. Как и в монархиях абсолютных, в новых, более свободных государствах судьба личности и судьба мира все еще зависят от человеческого произвола, от случайной и субъективной, только человеческой воли. А между тем права личности, свобода человека и все высшие ценности жизни только в том случае будут незыблемы и неотъемлемы, если они установлены
[100]
волей высшей, чем человеческая, и если не зависят все эти блага от случайной и изменчивой воли людей, одного человека или всех. Только абсолютный, вне–государственный и вне–человеческий источник прав человека делает эти права безусловными и неотъемлемыми, только Божественное оправдание абсолютного значения всякой личности делает невозможным превращение ее в средство. Нужно права человека, достоинство и свободу личности поставить выше благополучия человеческого, интересов человеческих, субъективной и изменчивой воли человеческой. Для нас центр тяжести проблемы государства – это ограничение всякой государственной власти не человеческой волей, субъективной волей части народа или всего народа, а ограничение абсолютными идеями, подчинение государства объективному Разуму.
Декларация прав человека и гражданина исторически имеет религиозное происхождение 9, из воли сверх–человеческой вытекала и потому ограничивала всякое государство объективными идеями; потому по Декларации этой личность имеет значение безусловное, ее права и свобода обладают ценностью, ни от чего человеческого не зависящей. Свобода совести, основа всякого права на свободу, потому не может быть отменена и ограничена людской волей, властью государственной, что она есть изъявление воли Бога, что в свободе Бог видит достоинство сотворенного Им человека, что только в свободном существе образ и подобие Божьи обнаруживаются. Французские реакционеры начала XIX века противополагали «декларацию прав Бога» «декларации прав человека», но само это противоположение есть историческая аберрация, огромное недоразумение. Декларация прав Бога и декларация прав человека есть одна и та же декларация, в Абсолютном Разуме права человека коренятся, и мы это теперь должны раскрыть, поняв относительную прав-