Страница 3 из 73
Мистика утверждает непосредственную данность бытия, безграничность бытийственного опыта, испытывания бытия, отрицает грани, отделяющие субъект от объектов; но интуитивно–мистическое познание бытия затрудняется мировым распадом, разрывом, испорченностью мира, мы все же не видим Божества и увидим его окончательно лишь по преображении мира 4. Мистика есть реализм,
2 «Интеллектуальная интуиция» и есть способ познания мира, не обусловливающий и не рационализирующий мир; это особый орган мистико–метафизического знания. В этом отношении я следую за Шеллингом и русскими философами.
3 Н. О. Лосский в своей замечательной книге «Обоснование интуитивизма»[7] справедливо расширяет область интуитивного, мистического в познании, хотя я не могу согласиться с ним в полном почти устранении противоположности между мистическим и рационалистическим.
4 Только святые на высших ступенях религиозного экстаза достигали непосредственного познания Бога, как результата непосредственной близости к нему. Великие философы познавали Богаинтеллектуальной интуицией, но все еще не видели его.
[13]
ощущение реальностей, слияние с реальностями; рационалистический же позитивизм есть иллюзионизм, потеря ощущения реальностей, разрыв между реальностями мира 5. Реальности, реальные существа внутренне разъединились в мире, а внешние приковались друг к другу законом необходимости. Рационалистическое сознание есть отражение внутренней разъединенности, потери свободы, и внешней скованности вещей, торжества необходимости, есть наше волевое потворство этому печальному состоянию.
Мистический опыт, т. е. соединение с первозданной стихией бытия в значительных событиях жизни, заложен в каждом человеческом существе, у всех есть потенциальная мистика, но не все, переживающие эти первичные состояния, могут быть уже названы мистиками. Нельзя отождествлять художественное отношение к миру с мистикой, как это склонны делать иные в наше время, хотя в художественных прозрениях есть потенция мистики. Нельзя также иррациональность и хаотичность душевной жизни, всякую психическую дезорганизованность и безумие принимать за мистику, как это делает вульгарное мнение. Когда человек испытывает экстатическое состояние от музыки, но причины этого своего состояния видит в физиологии и психологии, в фактах здешнего, эмпирического мира, то это еще не мистика. Не мистика еще, когда человек переживает необыкновенные состояния, связанные с половой любовью, но причины этого своего состояния относит к фактам эмпирической действительности, все к той же психологии и физиологии. Не мистика еще любое переживание, опыт самый необычный и безумный, если он связан лишь с эмпирической действительностью и нет в нем трепетанья чего‑то нездешнего. Мистика есть стихия, погружаясь в которую человек ощущает и сознает реальность иных миров 6 и в них видит источник своих особенных переживаний, своего нового опыта. Мистиками мы называем только тех, которые ощущают и созна-
5 Позитивисты и новейшие критицисты приходят к отрицанию бытия. Отрицание реального бытия есть догмат современной философии.
6 «Иные миры» [8] я понимаю не так, как их понимают дуалисты, отрывающие трансцендентное от имманентного: «иные миры» и в здешнем мире заключены.
[14]
ют подлинную реальность иных миров и с ними связывают основные события своей жизни Мистика связана не только с отношением к Богу, но также и с отношением к миру. У многих людей потенциальная мистика есть только психологическое, субъективное их состояние, не относимое ни к каким объективным реальностям, и людей этих не называют мистиками, хотя и для них открыта возможность мистического опыта. Все почти люди способны испытать чувство благоговения, но благоговение из субъективно–психологического состояния превращается в мистический опыт, когда оно отнесено к абсолютной реальности, т. е. к Божеству. В человеческой психике заключена потенция мистики, но настоящие мистики всегда разбивают грани психологизма, субъективности и реально соединяются с объективным бытием, с объективными существами, с иными мирами, с настоящей действительностью. Мистика есть менее всего солипсизм, противоположна солипсизму [9]. Мистики все значительное в «физической» жизни плоти относят не к эмпирической данности, а к реальностям трансцендентным и тем отличаются от людей, которые просто испытывают силу физических ощущений. Так, например, Розанов — мистик в своем отношении к полу, так как в половом акте видит трансцендентное общение с иными мирами, слияние с Божеством, и этим бесконечно отличается от материалистов, восхваляющих физиологическое удовлетворение.
Конечно, не интеллектуальное различие существует между мистиком и не–мистиком, не в учении о мире тут разница, но мистику необходимо сознание, что иные миры существуют реально, необходимо источники своих переживаний относить к мирам нездешним. Мистика непримирима с позитивным, рационалистическим сознанием. У мистика должен быть известный минимум интуитивного знания о бытии мира, об интимной сущности мира, хотя он может не иметь никакой философской системы и даже отрицать всякую философию. Вл. Соловьев говорит о Тютчеве: «Все действительные поэты и художники чувствуют жизнь природы и представляют ее в художественных образах, но преимущество Тютчева перед многими из них состоит в том, что он вполне и сознательно верил в то, что чувствовал, — ощущаемую
[15]
им живую красоту принимал и понимал не как свою фантазию, а как истину. Эта вера и это понимание стали редки в новое время, — мы не находим их даже, например, у такого сильного поэта и тонкого мыслителя, как Шиллер. В своем знаменитом стихотворении"Боги Греции"он предполагает, что природа толькобыла жива и прекрасна в воображении древних, а на самом деле она лишь мертвая машина». Тютчев же «был убежден в объективной истине поэтического воззрения на природу» [10]. Тютчева я и называю не только поэтом, но и мистиком, так как его поэтические переживания, связанные с природой, были вместе с тем ощущением и сознанием, даже знанием живой души природы как объективно существующей, как мистической реальности. Шиллер же был великий поэт, но не был мистиком, так как одухотворение природы было только его субъективным, психологическим состоянием, не связанным с реальностью иного мира, живого организма, а не мертвого механизма.
Мистика прямо противоположна разорванности, «отвлеченности» душевной жизни, при которой разум отделен от воли, воля — от ощущений и чувствований. Мистика есть живое, органическое соединение в полноте бытия человеческого, и потому нельзя ее противополагать всякому знанию, всякой разумности и нельзя настаивать на ее исключительно иррациональном характере. Повторяю, что мистические переживания заключают в себе некоторое знание реального бытия, некоторое отличие его от своей субъективности, от своих фантазий и галлюцинаций, мистический опыт есть уже начало интуитивного знания. Само резкое противоположение между стихийностью и сознательностью, между опытом и разумом есть продукт рационализма, есть условное рассечение. В стихии мистики загорается светлая точка сознания, это среда, в которой происходит прозрение, искание, движение к какому‑то смыслу, хотя сама по себе мистика не есть еще выход из тьмы и рабства, а только транспсихическая фактичность. В мистике самой по себе, в оторванном факте ее наличности, нельзя еще найти ни «нет», ни «да», это лишь живая атмосфера бытия, в которой мы должны двигаться.
[16]
В мистической стихии, в опытном общении с недрами бытия можно искать только религиозного смысла и можно двигаться только к религии. Всякоесобытие в мистической жизни носит уже характер не просто мистический, но и религиозный. Прозревающая мистика становится религией 7. Оставаться в сфере мистики и не переходить к религии значит не двигаться, значит навеки утверждать слепоту. Религия есть зрячая и реальная мистика. Желать мистики и не желать религии — ужасный самообман; это значит желать, чтобы ничего не происходило в мистической стихии, желать слепоты и иллюзионизма, стояния на месте или безысходного кружения, отрицать всякое творчество, вверять судьбу мистики субъективным мистификациям. Адогматическая мистика, гордящаяся своим свободолюбием, легко превращается в насилие над волей к свету, над свободной жаждой движения и событий. Религиозные же «догматы», завоеванные нашей свободой, не «статические», а «динамические» догматы — это обострение нашего внутреннего зрения и события от этого обострившегося зрения происшедшие, радостные, давно желанные встречи 8. И я признал бы только один вид догматической статики: статику, как максимум движения, как абсолютную полноту движения.