Страница 65 из 73
Христос – космическая любовь, доброта, свобода, высшая мягкость, соединенная с твердостью, всепрощенье,
[271]
вечный ходатай за людей перед Отцом. Христос – Спаситель, а в «христианстве» есть что‑то морально и эстетически нечистоплотное, какое‑то вечное проклятие. Но Христос и проклятие несоединимы. Христос не только выше христианства, но и выше самого Евангелия, написанного людьми. Мистическое восприятие Христа – сверх–исторично. Достоевский в легенде о Великом Инквизиторе, быть может, лучше других почувствовал подлинного Христа.
В нашу эпоху опять развивается демономания, и многие верят больше в помощь диавола, чем в мощь Божью, но это лишь симптом религиозного кризиса, из которого виден исход в радостную религиозность. Старая идея ада есть отражение человеческой мстительности и ограниченной неспособности понять Божескую справедливость. Мы все еще человечески–рационально думаем о наказании, которое Бог должен послать нам за грехи наши. Но вряд ли Бог может наказывать и мстить. Ад, конечно, есть и слишком знаком он нам еще на земле, но это не наказание и не страшная месть Божья, а лишь то, чего мы сами пожелали, что предпочли блаженству в силу трагической своей свободы. Ад – это, когда мы Бога проклинаем, а не когда Бог нас проклинает, – Бог никогда не проклинает. Мука ада – имманентный результат нежелания человека соединиться с Богом, отсутствие любви и страдание от этого. Соединение же с Богом и любовь к Нему не может быть делом Божьего насилия над нами, и потому мы вольны прийти к имманентно–неизбежному страданию, как вольны и спастись от этого страдания. Сама идея спасения, столь для христианства центральная, совсем не совместимая со страхом вечной гибели и с ужасом вечной муки, должна быть понята имманентно, как внутреннее и свободное устремление к росту и обогащению, как сознание той истины, что лишь в слиянии с Богом достигается полнота и вечность бытия.
Каждый волен быть меньше, уже, ограниченнее, беднее сознанием, уродливее, но этот уклон к небытию есть лишь соблазн, от которого можно освободиться, есть лишь падение, после которого можно подняться. Нет такого греха, после которого невозможно было бы уже спасение, так как никогда не закрывается возможность полюбить Божественную правду и красоту. Грех нужно
[272]
понимать имманентно, сущность его – в недостижении бытия. Скажут: тогда все будут как можно больше грешить, а потом в как можно более короткий срок освобождаться от грехов и брать то же блаженство, которое уготовано тем, что были всю жизнь праведниками. Ничего не может быть возмутительнее этого торгашеского и утилитарного взгляда, применяющего к высшей правде Божьей ограниченные человеческие критерии. Религия не есть полицейская или педагогическая мера. Грех не потому плох, что он запрещен и что за него полагается наказание, а потому что он имманентно отвратителен, что он есть продукт ограниченности, рабства, оторванности, грех слеп к божественной красоте правды, и потому всякое прозрение и освобождение вызывает отвращение к греху, влечет за собой имманентное сознание его уродства и бедности, грех – несчастие, а не противозаконное, украденное блаженство. Слияние с Богом не есть вовсе долг, за неисполнение которого нас жестоко карают, это имманентная неизбежность всякого нашего освобождения, обогащение и просветление. Кто хочет пребывать в состоянии рабства, темноты и оторванности от мировой гармонии, тот волен пребывать в тюремном заключении, сколько ему угодно, и грозит ему лишь то, что он будет рабом, будет темен и не познает сладость мировой гармонии, т. е. будет страдать, будет в аду.
Отпадение от Бога и грех не наказание за собой влекут, а сами – наказание, добровольное страдание. Ответственность человека за свою жизнь вытекает из его свободы и достоинства: человек сам себе готовит кару, сам ее заслуживает. Таинственное учение об аде говорит только о трагическом и мучительном характере вселенского освобождения, о страдательном пути возвращения к Богу. Истина же о всеобщем спасении и окончательном преодолении духа небытия не раскрыта даже в апокалиптических пророчествах, не выводящих еще окончательно за грани здешнего мира, и может быть осознана лишь в конце мирового процесса, лишь в трансцендентном завершении религиозной трагедии. Окончательную победу над злом мы можем понять лишь как вытеснение зла в сферу небытия. Не спасутся лишь те, которые абсолютно не захотят спасения, привяжутся к небытию. Что есть спасение и вне эмпирического круга церкви,
[273]
претендующего человеческую условность превратить в божественную безусловность, – это слишком ясно уже и для нас; что есть спасение и для богоборцев, не совершивших хулы на Духа, в этом и мы уже не сомневаемся, что спасались и соединялись с Богом люди до–христианской эпохи, с этим должны согласиться и самые консервативные церковники 5. С нашей точки зрения, старое отношение к ереси должно быть пересмотрено. Есть абсолютная религиозная истина, и всякое отклонение от нее есть ересь, но грань, отделяющая ересь от истинной ортодоксии, исторически условна и относительна и никакими человеческими критериями не может быть незыблемо установлена. Все люди без исключения до известной степени еретики, так как ни одному человеку не открылась еще полнота истины. История борьбы с ересями, история отлучений и проклятий может окончательно отвратить от Бога и Христа, приводит в ужас, так как в истории этой религия грязнится человеческими дрязгами и принижается схоластической тупостью. А главное: ересь не есть то, за что грозит наказание, ересь есть лишь темнота и слепота, и всякий жаждущий истины имманентно желает от нее освободиться, жаждет ортодоксии. И иная ересь соединима с высоким напряжением любви к Богу и Христу.
Церковь есть не только трансцендентный идеал мира, она имманентна миру, невидимо в нем всегда присутствует, освящает все настоящее, все истинно живое и большое в мире, так как душа мира оплодотворяется божественным Логосом. Вл. Соловьев называет эту мировую душу, оплодотворяемую Логосом, вечной женственностью, а иногда и церковь, рожденную от этого соединения мировой души с Логосом, тоже называет вечной женственностью 6. Философия вечной женственности имеет огромное значение для учения о церкви,
5 До конца мира, до завершения вселенского опыта нельзя ведь решить окончательно, кто стал на сторону Христа, а кто враг Его, так как не все показано людям, сознание их не вполне еще просветлено.
6 Средневековая религиозность была пропитана этой половой полярностью, перенесенной на божественные объекты. Мировая душа, становящаяся церковью, женственна по отношению к Логосу, но этот образ не дает еще исчерпывающего определения ее отношения к человеку.
[274]
недаром в Апокалипсисе окончательное воплощение церкви Христовой называется Женой, облеченной в солнце [125]. Этот символический образ имеет принципиальную важность в понимании природы церкви и может быть превращен в орудие критики исторической церкви. Церковь женственна, она есть влюбленность в Бога, она отдается Христу, Жениху своему, она – свободная любовь. Эта вечная женственность церкви, это понимание ее как грядущей Жены, облеченной в солнце, предохраняет церковь от демонического мужского самоутверждения, от земного властолюбия, от соблазна авторитета. Католическая церковная иерархия, наиболее соблазнившаяся властолюбием и авторитетом, наименее женственна, хотя в католическом религиозном настроении и было много женственности. Церковь любит Христа женственной любовью, и саму церковь мы должны любить как женщину, как Жену, облеченную в солнце, и быть ее верными, мужественными рыцарями. И женщина, быть может, должна сыграть особенную роль в образовании церкви, в нашем отношении к церкви, она живая, конкретно–чувственная посредница между нами и Женой, облеченной в солнце. Этим я религиозно утверждаю ту идею, что женщина не просто человек и, будучи во многих делах меньше человека, во многих религиозно–важных делах она больше человека, ближе к Божеству. Недаром говорит Вл.
Соловьев: «Если женственная, восприимчивая сторона человеческого существа в лице Евы оказалась столь податливой слову зла, то та же женственность в лице Пресвятой Девы может оказаться такою же восприимчивой к Слову Божью». Мистически знаменательно, что два основные факта религиозного бытия человечества – отпадение и возвращение к Богу, связаны с женщинами, с матерью ветхого и матерью нового человечества. У меня огромные принципиальные разногласия с Соловьевым по вопросу о церкви, я не могу даже назвать себя только христианином в точном смысле этого слова, так как исповедую религию Бога, Единого и Троичного, но соловьевское мистическое ощущение церкви как женственного начала мне бесконечно близко. Церковь есть всесоединяющая любовь, свободная любовь к Жениху своему – Христу, церковь – воплощенный Эрос. Жес-