Страница 53 из 63
211
ужасѣ жизни и... спасти эту жизнь. Ему, забитому и до вѣчной дрожи запуганному страшностью судьбы своей, человѣческой же, вѣдь, судьбы, кажется, что если выговорить все это понятными словами, всѣ поймутъ, все устроится. Онъ ютится въ углахъ, служитъ половымъ въ гостинницѣ, носитъ стихи по редакціямъ, надъ нимъ смѣются, не понимаютъ, гоняютъ. „Не скрывая презрѣнія, редакторъ съ перваго же слова почти завопилъ на Ѳедора: — Да что̀ вы хотите? Что такое вы тутъ выводите? Что вамъ хочется сказать? — Я... — Что богатые — богаты, бѣдные бѣдны? Да? — Я... — Что бѣдные — такіе же люди, какъ и богатые? Такъ? А? Да? — Такъ... — Что несправедливо обижать, заѣдать? Да? Это? Потомъ — кисельные берега, молочныя рѣки... Всеобщій лимонадъ-газесъ? Такъ? — Я этого не писалъ... Я тамъ“...
Наконецъ, въ меблированныхъ комнатахъ, въ немъ принимаетъ участіе добрая дѣвушка. Она, со словъ повѣсти Ѳедюшки, пыталась успокоить его тѣмъ, что не съ нимъ однимъ такія неудачи, указывала ему, какъ умѣла, на большихъ, крупныхъ поэтовъ, великихъ людей... Ѳедоръ, не произнося ни слова, напряженно-внимательно вслушивался въ ея рѣчи — вѣдь ничего онъ этого не зналъ. Не зналъ онъ, что и до него писалось — и Боже мой сколько! — стиховъ на тѣ же темы, что и до него были люди, знавшіе бѣду и желавшіе помочь общему горю... Ничего онъ этого не зналъ и только ужасался, слушая эти разсказы. Когда разсказчица прочла ему два—три сильныхъ стихотворенія, касавшихся поглощеннаго Ѳедора предмета, онъ заревѣлъ и проговорилъ: — И ничего? — Что ничего? — Такъ ничего и послѣ этого?.. — Покуда ничего... Ѳедоръ ревѣлъ“.
Испуганъ онъ былъ прошлымъ и еще больше испугался теперь, узнавъ, что „покуда ничего не вышло“. Онъ окончательно ошалѣлъ, и всѣ жильцы комнатъ думали, что онъ худо кончитъ... И действительно, Ѳедюшка какъ-то на улицѣ наткнулся на „редактора“, тотъ съ жалости сунулъ ему „деньги“, Ѳедюшка взялъ, самъ не зная какъ, и ужаснулся того, что сдѣлалъ, напился и, протрезвѣвъ, испугался до смерти себя, и отъ этого испуга самого себя уморилъ себя голодомъ...
„И ничего“ — „покуда ничего“, вотъ результаты подвига неимовѣрныхъ усилій Толстовской воли. Смертный испугъ себя самого и, быть-можетъ, эта „голодная смерть“ какъ символъ, вотъ исходъ
212
для вѣрующихъ только въ человѣческія силы. „Покуда ничего“ — это отвѣтъ культуры, имъ можетъ питаться только внѣшній человѣкъ, для сознанія же, охваченнаго воплемъ умерщвляющей совѣсти, для внутренняго человѣка, все существо котораго попаляетъ Толстовская жажда спастись человѣчьими усиліями, это „покуда ничего“ — вольная или невольная издѣвка. Здѣсь нужны... чудо, или ужъ „голодная смерть“, внѣ этого — фальшь, самообманъ. И если могучая морально-творческая сила, моральное полнокровіе, богатырскій ростъ Толстого, а больше всего милость Божія, и въ этомъ отношеніи уберегали его отъ страшнаго исхода, то послѣ его жизни и смерти самымъ этимъ богатырствомъ Толстого идущіе за нимъ и ждущіе — до нитки разорены, ограблены и раздѣты до нага... И если Толстой отвлеченнымъ раціонализмомъ своей морали обезсмысливаетъ исторію, то исторія не останется, вѣроятно, въ долгу и сумѣетъ обезцѣнить и обезсмыслить такимъ же образомъ Толстого и его дѣло. И послѣ того, что онъ продѣлалъ, — „покуда ничего“. Вотъ бы Ѳедюшка-то ахнулъ.
Но тѣ, кто около Толстого, вправду увѣровали, что если еще не они, то онъ уже можетъ, вотъ-вотъ возможетъ; они создавали въ душѣ своей суррогатъ религіи, быть-можетъ, уже не толстовство только, но религію Толстого. (Я увѣренъ, что крылатое слово „легенда“, пущенное въ дни ухода Толстого, указало вѣрно, — не скажу почву для образованія новой религіи, но для обманчиваго подобія религіи, разбрызгивающагося у самого источника своего въ брызгахъ сектантства)...
Гдѣ-то въ клубкѣ благочестивыхъ чувствъ всѣхъ Чертковыхъ, Бирюковыхъ, Булгаковыхъ, если не въ нихъ, то въ сокрытомъ „нуменѣ“ ихъ, уже надвязанъ узелъ обожествленія Льва Толстого, благочестиваго, благоговѣйно-молитвеннаго ожиданія отъ его жизни и смерти чуда, преображающаго жизнь. Уходъ Толстого Мережковскій прямо и назвалъ чудомъ. „Чудо свершилось“, — объявилъ онъ въ „Русскомъ Словѣ“. Это само по себѣ ничего не обозначало; обозначило, быть-можетъ, только, какъ мало, какъ шумно и сценично, книжно-общественно вѣритъ Д. С. Мережковскій въ чудо. Но, если не для Мережковскаго, когда-то болѣе чуткаго и тоньше чувствующаго по этой части, то для Толстовѣровъ, для людей въ подлинномъ смыслѣ религіозно-питающихся около Толстого, уходъ — чудо, чудесный актъ зачатія новой исторіи, новаго
213
бытія. Они должны бы были его праздновать такъ, какъ, ну, магометане, что ли, — бѣгство Магомета изъ Мекки въ Медину. Уходъ, вѣнчающій собою рядъ дѣйствій Толстого на пути отрыва отъ исторіи и зачатія ея заново, — для нихъ высокій, религіозно-творческій актъ дѣла спасенія, и кажется, еще вотъ только послѣднее усиліе — и міръ спасется „Имъ“, загорится отъ „Него“, забѣлѣетъ въ бѣлоснѣжныхъ одѣяніяхъ чистыхъ, явится новая живая правда, новая земля и небо новое. Толстой сдѣлаетъ то, что не сдѣлали историческія религіи, и доведетъ до конца дѣло великихъ учителей Іисуса, Будды, — безплодно („пока ничего“) прошедшихъ надъ міромъ. Но Толстой смертью обманулъ ожиданія, или маловѣріе вѣрныхъ не посягнуло итти черезъ смерть, съ нею примирилось. Здѣсь бунтъ добровольно или принудительно затихаетъ. Но почему бы имъ не евангелизировать Толстого. Считая говорящихъ такъ, какъ я, какъ вообще православно-русскій людъ ворчалъ на Толстого, фарисеями, почему бы имъ не стать учениками-апостолами не безсодержательнаго религіознаго толстовства, а существенной религіи Льва Толстого. Почему бы имъ не имѣть смѣлости довести великаго кощунства — по-нашему, великаго дѣла — по ихъ вѣрованіямъ до послѣдняго оборота страшнаго винта.
Скажутъ, они не идолопоклонники, ничего земного, плотскаго не обожествляютъ, видятъ благо „только въ стремленіи къ идеалу“[157], что Толстой не спасся, а спасался, еще важнѣе: міръ не спасъ, а спасалъ; спасать и имъ оставшимся надлежитъ... Нѣтъ! Спасать безъ вѣры въ спасеніе психологически нельзя, дѣло спасенія безъ Спасителя немыслимо, спасаться безъ возможности спастись — значитъ погибнуть.
Въ глубинѣ глубинъ многочисленныхъ Толстовскихъ большихъ и маленькихъ „не“ — отъ некуренія до... непринятія міра, не можетъ не лежать нѣкое религіозное „да“, тайно питающее ихъ и животворящее. Если Христосъ не искупилъ міръ, и не во святомъ Крестѣ спасеніе, то есть иной путь, иное спасеніе. Если Христосъ не воскресъ, то гдѣ же то „да“, передъ судомъ котораго отвергается кассированное Толстымъ дѣло Христово. Неужели — здравый смыслъ...
Но Толстой умеръ... и „Господь Богъ да будетъ милостивымъ судіей“.
Волжскій.
214
Вл. Эрнъ — Толстой противъ Толстого.
——
Отъ словъ своихъ оправдаешься и отъ словъ своихъ осудишься.
Матѳ. XII, 37.
I.
Величіе Толстого признано всѣми, до такой степени всѣми и до такой степени во всемъ, что становится жутко. Первый изъ русскихъ Толстой стяжалъ себѣ міровую славу. И слава эта столь велика, что, быть-можетъ, изъ всѣхъ извѣстныхъ людей послѣднихъ вѣковъ Толстой самый извѣстный и изъ всѣхъ знаменитыхъ людей нашего времени самый знаменитый. Ни о комъ изъ живыхъ людей столько не говорили и не писали. Ни одинъ писатель, артистъ и общественный дѣятель при своей жизни не былъ славенъ въ такой степени, какъ Толстой, во всѣхъ частяхъ свѣта. И невольно поднимается вопросъ: поскольку подлинна эта слава? Поскольку искренно это признаніе? — вопросъ горькій, но неизбѣжный. Слава Толстого холодная, внѣшняя. Съ признаніемъ связывается глубочайшее равнодушіе. Да! Возмутительное равнодушіе къ тому, чѣмъ жилъ и мучился Толстой всю свою жизнь, каменное невниманіе ко всѣмъ душевнымъ стонамъ, ко всѣмъ искреннимъ вздохамъ этого великаго и слабаго человѣка.
„Вы считаете, что война необходима, — приводится въ „Аннѣ Карениной“ изреченіе A. Karr’а. — Прекрасно. Кто проповѣдуетъ войну, — въ особый передовой легіонъ, и на штурмъ въ атаку, впереди всѣхъ!“
Вы считаете, что Толстой великъ и мудръ, — можно сказать огромному большинству, т. е. сотнямъ милліоновъ почитателей Толстого. — Прекрасно! Примите же за правду его завѣты и поученія, —
215
и на штурмъ въ атаку противъ всего, чѣмъ вы живете, противъ всѣхъ устоевъ вашей жизни!
Почитаніе Толстого въ величайшей степени словесное, разговорное, бумажное. Три четверти тѣхъ, кто говоритъ о Толстомъ съ одушевленнымъ восторгомъ, — куритъ и пьетъ, т. е. совершенно игнорируетъ всѣ толстовскія мысли о пьянствѣи куреніи. Девять изъ десяти считаютъ глупой сантиментальностью всѣ слова Толстого о воздержаніи и цѣломудріи. Девяносто изъ ста пренебрегаютъ запретомъ имѣть собственность и отбывать воинскую повинность и завѣтами жить на землѣ, питая и одѣвая себя трудами рукъ своихъ. Получается лицемѣрнѣйшее положеніе. Шумомъ славы заглушаютъ голосъТолстого, не слушая, что онъ говоритъ. Журналисты, адвокаты, доктора, которыхъ Толстой съ глубокимъ убѣжденіемъ считаетъ шарлатанами и тунеядцами, присоединяютъ свой голосъ къ общему хору. И рѣдко кто хочетъ отнестись къ Толстому какъ къ живому человѣку, съ искреннимъ вниманіемъ къ тому, что онъ, Толстой, думаетъ и говоритъ, чѣмъ онъ, Толстой, мучится и живетъ.