О религии Льва Толстого

Еще менѣе настоящую славу Толстого можно искать въ тѣхъ (впрочемъ немногочисленныхъ) послѣдователяхъ Толстого, которые, пренебрегая личностью Толстого и божьимъ даромъ его художественнаго генія, пытаются осуществить букву его религіозно-философскаго ученія. Слишкомъ очевидна несоизмѣримость Толстого съ толстовствомъ. Самому Толстому стало невмоготу отъ толстовцевъ и онъ два раза заявилъ о своемъ различіи отъ толстовства. „Мнѣ жаль расходиться съ вами во мнѣніи, — пишетъ онъ Толстовскому Обществу въ Манчестерѣ, — но я не могу думать иначе“. И въ дневникѣ онъ пишетъ о толстовцахъ: „Какъ (могутъ они) спрашивать, куда плыть, когда потокъ съ неотразимой силой влечетъ меня по радостному для меня направленію? Люди, которые подчиняются одному руководителю, вѣрятъ ему и слушаютъ его, несомнѣнно бродятъ впотьмахъ вмѣстѣ со своимъ руководителемъ“.

Признаніе Толстого, словесное и лицемѣрное со стороны большинства, узкое и ограниченное со стороны „толстовства“, не согрѣваетъ, не вдохновляетъ, какъ та истинная добрая слава, слава у Бога, о которой говоритъ ап. Павелъ и видѣніемъ которой ослѣплялись первые христіане-мученики. Толстой давно предчувствовалъ этотъ ужасающій холодъ всеобщаго признанія. „Ну, хорошо,

216

ты будешь славнѣе Гоголя, Пушкина, Шекспира, Мольера, всѣхъ писателей въ мірѣ, — ну, и что-жъ?“ Именно ну, и что-жъ? Эта слава, какъ и все „мірское“, таитъ въ себѣ дурную безконечность и вѣчный голодъ. Чѣмъ больше ея, тѣмъ становится холоднѣй и голоднѣй. И она никакъ не отвѣчаетъ на тотъ вопросъ, который ставилъ Толстой. „И я ничего, ничего не могъ отвѣтить“, — съ отчаяніемъ говоритъ онъ. Такъ же ничего, ничего не могутъ отвѣтить виновники славы Толстого, т. е. тѣ, кто славу эту разносятъ, на центральный толстовскій вопросъ: ну, и что-жъ?

Для того, чтобы добраться къ живому Толстому, нужно прорваться сквозь обманчивый блескъ его славы, нужно миновать безбрежное море словъ, окружающихъ его имя. А сдѣлать это необходимо и до такой степени нужно! Вмѣстѣ съ Достоевскимъ Толстой — величайшее событіе въ образованномъ русскомъ обществѣ за вторую половину XIX вѣка. Вмѣстѣсъ Достоевскимъ Толстой — явленіе вулканическое. Какъ огромный потокъ раскаленной лавы льется его вдохновеніе въ первую великую половину его жизни. И то, что интеллигенція, живущая на поверхности и поверхностью, то, что интеллигенція, обуреваемая послѣднимъ „вѣтромъ ученія“ съ Запада, давно забыла и растеряла, Толстой со стихійной силой вулкана вынесъ изъ-подъ земли, обогащенный тѣмъ таинственнымъ соприкосновеніемъ съ народной душой и съ великой стихіей народной жизни, которое составляетъ высшее достоинство генія. Кто не замыкается въ узкія рамки интеллигентскаго доктринерства, въ комъ не погасло окончательное желаніе смотрѣть открытыми глазами на жизнь, тотъ долженъ быть радостно изумленъ сокровищами толстовскаго творчества. Лава, вынесенная изъ подземныхъ глубинъ, полна тѣми „породами“ и тѣми драгоцѣнными минералами, которыхъ давно уже нѣтъ въ такъ-называемомъ образованномъ русскомъ обществѣ, и потому для истинно-образованныхъ людей должна быть вдвойнѣ достойной самаго серьезнаго и глубокаго вниманія.

Чему учитъ Толстой? Гдѣ лежитъ живой нервъ его болѣе чѣмъ полувѣковой дѣятельности? Какіе завѣты оставилъ онъ намъ? Гдѣ святая святыхъ его жизни? Эти простые вопросы при малѣйшемъ вниманіи къ его личности, при малѣйшей любви къ правдѣ, становятся сложнѣйшими и труднѣйшими и кажутся почти неразрѣшимыми. Толстой писалъ „исповѣди“, излагалъ съ величайшей

217

ясностью „въ чемъ его вѣра“, отзывался на всѣ вопросы жизни, и онъ загадочнѣе Чехова, который никогда и не пытался исповѣдываться и опредѣлять свою вѣру, и столь же загадоченъ, какъ Гоголь и Достоевскій. Жизнь Толстого таитъ въ себѣкакую-то невысказанную трагедію. О многихъ печаляхъ и мученіяхъ своей жизни Толстой говоритъ съ откровенностю, которая кажется часто ненужной. Но о чемъ-то самомъ печальномъ въ своей жизни онъ молчитъ. Молчитъ, можетъ-быть, потому, что и не можетъ сказать и не хочетъ сказать. Нѣкоторые хотятъ представлять себѣ жизнь Толстого какъ жизнь, полную исключительнаго душевнаго здоровья и подобную жизни древнихъ патріарховъ. Но мы уже знаемъ теперь, какое ужасающее несогласіе въ семейной жизни прикрывалось видимостью внѣшняго мира. И „исключительное душевное здоровье“ Толстого есть одинъ изъ многихъ интеллигентскихъ миѳовъ, которыми думаютъ закрыться отъ какой-то трудной и тяжелой правды. Есть что-то скрытое и страшное въ жизни Толстого, что фатально отразилось на всемъ его „дѣлѣ“, что поразило внутреннимъ безплодіемъ вторую половину его дѣятельности.

И если мы хотимъ себѣ отдать отчетъ, что такое Толстой, если мы, сочувственно проникая въ личную жизнь Толстого, будемъ правдивыми передъ собой и благочестивыми передъ его памятью и передъ его безсмертной душой, — мы должны постараться заглянуть въ это скрытое и страшное его жизни и избавить себя и его отъ вольной и невольной лжи, которой самъ онъ сознательно и безсознательно не разъ подавалъ поводъ.

II.

Есть два Толстыхъ: Толстой природный и Толстой искусственный. Первый Толстой — богоданный, съ дивной щедростью одаренный благосклонной къ нему, какъ къ любимцу своему, Матерью Землею, въ основѣ своей таящій дядю Ерошку, веселаго человѣка, который всѣхъ и все любитъ, который не можетъ и не хочетъ каяться ни за одинъ свой „грѣхъ“. Второй Толстой — надуманный, безъ всякихъ даровъ отъ ума своего обо всемъ разсуждающій мыслитель, упорный моралистъ, выросшій изъ Нехлюдова,

218

этого холоднаго человѣка, ничего не любящаго, сантиментальнаго и самодовольно-слѣпого.

Когда дядя Ерошка, жившій въ сильныхъ страстяхъ Толстого и создавшій изумительнѣйшій расцвѣтъ творческихъ силъ въ Толстомъ, съ ужасомъ почувствовалъ преходящесть всего земного и тщету всего только природнаго и въ паническомъ, почти животномъ страхѣ передъ неизбѣжной смертью бросился искать выхода, — Толстой вплотную подошелъ къ Церкви, и одинъ волосъ отдѣлялъ его отъ спасенія, отъ благодатнаго претворенія дяди Ерошки во что-то невидимо-прекрасное. Одинъ волосъ только? Но тутъ-то и свершилась нѣмая трагедія. Дядя Ерошка обернулся звѣринымъ своимъ существомъ, заупрямился, загордился, застылъ въ своей нераскаянности, и великая возможность погасла на многіе годы. Дмитрій Нехлюдовъ, съ юности жившій въ Толстомъ, вдругъ сталъ шириться и занимать мѣсто Ерошки. Мелкій разсудокъ его и любовь къ „добродѣтели“ съ готовностью оправдали Ерошкину гордость высшими, самыми европейскими соображеніями о неразумности Церкви, и началась послѣдняя пора жизни Толстого.

Старый Ерошка, такой же геніальный и прозорливый, какъ прежде, и такой же лукавый, затихъ въ страстяхъ своихъ и, пользуясь всѣми благами жизни, окруженный дорогой простотой и незамѣтной роскошью (завтракъ заново готовился до четырехъ и пяти разъ, чтобы къ выходу Льва Николаевича изъ рабочаго кабинета всегда былъ горячъ и свѣжъ), жилъ въ полномъ довольствѣ, а въ это время князь Нехлюдовъ развилъ обширную писательскую деятельность, направляя всѣ удары въ угоду Ерошки на невидимый камень, о который ушибся Ерошка, — Церковь. Двѣнадцать томовъ геніальнаго творчества дяди Ерошки были объявлены княземъ Дмитріемъ „художественной болтовней“, и князь отъ себя написалъ еще восемь томовъ, изрѣдка пользуясь даромъ Ерошки въ своихъ нехлюдовскихъ цѣляхъ, изрѣдка позволяя дядѣ Ерошкѣ по-старому сверкнуть геніальностью.

Такъ прожилъ Толстой болѣе тридцати лѣтъ, и когда всѣмъ казалось, что Ерошка давно уже угасъ и затихъ, что Толстой и Нехлюдовъ — одно, когда Церковь была сто разъ „разрушена“ и кощунственно оклеветана Нехлюдовымъ, вдругъ неожиданно, съ силой, заставившей радостно встрепенуться всѣхъ любящихъ Толстого, проснулся въ Толстомъ дядя Ерошка. Несмотря на увѣренія

219

Нехлюдова, что все великолѣпно, что съ тѣхъ поръ какъ открылась князю „истина“, радость и счастье жизни въ немъ все растетъ, Толстому стало тошно жить въ своей яснополянской нехлюдовщинѣ, и онъ ночью тайкомъ бѣжалъ. Необычайно характерно, куда онъ бѣжалъ. Нехлюдовъ въ своихъ произведеніяхъ съ такой ясностью доказалъ, что Церковь — обманщица и совратительница, что, казалось бы, Толстому нужно было въ своемъ уходѣ изъ дома за тридцать верстъ обходить каждую церковь. И вмѣсто этого Толстой ѣдетъ въ Оптину пустынь, въ одну изъ твердынь церковной, т. е. самой ужасной лжи, къ старцамъ, къ этимъ наиболѣе сильнымъ, по Нехлюдову, соблазнителямъ и обманщикамъ. Чувствуя свою слабость въ личномъ сознаніи Толстого, чувствуя, что Толстой вотъ-вотъ готовъ уйти изъ его рукъ, Нехлюдовъ обертывается Чертковымъ...