Страница 56 из 63
Посмотрите какъ Толстой-художникъ издѣвается надъ „умомъ“.
„Пфуль былъ однимъ изъ тѣхъ безнадежно, неизмѣнно, до мученичества самоувѣренныхъ людей, которыми только бываютъ нѣмцы, и потому именно, что только нѣмцы бываютъ самоувѣренными на основаніи отвлеченной идеи — науки, т. е. мнимаго знанія совершенной истины... Итальянецъ самоувѣренъ потому, что онъ взволнованъ и забываетъ легко себя и другихъ. Русскій самоувѣренъ именно потому, что онъ ничего не знаетъ и знать не хочетъ, потому что не вѣритъ, чтобы можно было что-нибудь знать. Нѣмецъ самоувѣренъ хуже всѣхъ и противнѣе всѣхъ, потому что онъ воображаетъ, что знаетъ истину — науку, которую онъ самъ выдумалъ, но которая для него есть абсолютная истина“. И въ „Войнѣ и мирѣ“, монументальнымъ красотамъ которой прямо
224
устаешь изумляться, Толстой со спокойнымъ сарказмомъ великана, легко опрокидывающаго дѣтскія сооруженія, не перестаетъ указывать всю ничтожность „Пфулевскаго“ ума передъ величіемъ, значительностью и неисповѣдимостьюразвертывающихся событій. Ходъ жизни и военныхъ дѣйствій ничего общаго не имѣетъ съ умствованіями Пфулей, Вейротеровъ, Миковъ и Шмидтовъ. Они убѣждены, что все дѣлается ими, что побѣды зависятъ отъ ихъ раціональныхъ плановъ, а пораженія оттого, что ихъ „не послушали“. А Ерошка-Толстой, какъ орелъ парящій въ неизмѣримой высотѣ надъ ними, показываетъ съ наглядностью ослѣпительной, что жизнь таинственна и непостижима въ своей сущности и всѣрезультаты на поверхности ея зависятъ отъ какахъ-то творческихъ, неуловимыхъ и непередаваемыхъ движеній въ ея глубочайшихъ и скрытыхъ нѣдрахъ.
Эту противоположность между ограниченностью и самоувѣренной слѣпотой „ума“ и глубочайшей мудростью и зрячестью чего-то большаго, чѣмъ „умъ“, Толстой четко вырисовываетъ въ двухъ фигурахъ: Кутузовѣ и Наполеонѣ.
Наполеонъ безконечно ловче тяжеловѣсныхъ Пфулей. Но сущность ихъ одна и та же: то, что Пфуль или Вейротеръ думаютъ, то Наполеонъ дѣлаетъ, и дѣлаетъ легко, артистически. Какъ Пфуль и Вейротеръ, Наполеонъ увѣренъ, что событія европейскія, міровыя, повинуются его волѣ, которая господствуетъ надъ ними посредствомъ геніально-ловкаго ума. Но Толстой съ неумолимой силой и воочію показываетъ иллюзію Наполеоновской увѣренности, съ художественной документальностью уличаетъ его въ театральности и въ разыгрываніи натянутой на себя роли и, главное, саркастически демонстрируетъ, что умъ его только ловокъ и блеститъ фальшивымъ, обманчивымъ блескомъ.
Онъ приводитъ цѣликомъ ту диспозицію Наполеона передъ Бородинскимъ сраженіемъ, „про которую съ восторгомъ говорятъ французскіе историки и съ глубокимъ уваженіемъ другіе историки“.
„Диспозиція эта, весьма неясно и спутанно написанная, ежели позволить себѣ безъ религіознаго ужаса къ геніальности Наполеона относиться къ распоряженіямъ его, заключала въ себѣ четыре пункта, — четыре распоряженія. Ни одно изъ этихъ распоряженій не могло быть и не было исполнено“... „Генералъ Кампанъ двинется
225
въ лѣсъ, чтобы овладѣть первымъ укрѣпленіемъ. Дивизія Кампана не овладѣла первымъ укрѣпленіемъ, а была отбита, потому что, выходя изъ лѣса, должна была строиться подъ картечнымъ огнемъ“. „Вице-король овладѣетъ деревнею(Бородинымъ) и перейдетъ по своимъ тремъ мостамъ, слѣдуя на одной высотѣ съ дивизіями Морана и Фріана. Пройдя Бородино, вице-король былъ отбитъ на Колочѣ и не могъ пройти дальше; дивизіи же Морана и Фріана не взяли редутъ, а были отбиты, и редутъ въ концѣ сраженія уже былъ захваченъ кавалеріей (вѣроятно, непредвидѣнное дѣло для Наполеона и неслыханное)“. Но Наполеонъ написалъ еще въ своей диспозиціи, что во время боя будутъ даны приказанія,соотвѣтствующія дѣйствіямъ непріятеля. И Толстой съ глубокой насмѣшкой дяди Ерошки въ цѣлой главѣ разсказываетъ, какія приказанія отдавалъ Наполеонъ во время боя, какъ онъ дѣлалъ свои распоряженія на основаніи ложныхъ донесеній, и распоряженія эти или исполнялись раньше, чѣмъ о нихъ подумалъ Наполеонъ, или же не могли быть и не были исполняемы; какъ, останавливая Кломерана и посылая Фріана, Наполеонъ „въ отношеніи своихъ войскъ игралъ ту роль доктора, который мѣшаетъ своими лѣкарствами“, и какъ вдругъ послѣ 8-мичасового боя онъ почувствовалъ безсиліе своего „ума“ передъ чѣмъ-то гораздо болѣе властнымъ.
„Войска были тѣ же, генералы тѣ же, тѣ же приготовленія, та же диспозиція, то же proclamation courte et energique; онъ самъ былъ тотъ же, онъ это зналъ; онъ зналъ, что онъ былъ даже гораздо опытнѣе и искуснѣе теперь, чѣмъ онъ былъ прежде; даже врагъ былъ тотъ же, какъ подъ Аустерлицемъ и Фридландомъ, — но страшный размахъ руки падалъ волшебно-безсильно“...
„Прежде послѣ двухъ — трехъ распоряженій, двухъ — трехъ фразъ скакали съ поздравленіями, съ веселыми лицами маршалы и адъютанты, объявляя трофеями: корпуса плѣнныхъ, des faisceaux de drapeaux et d’aigles ennemis, и пушки и обозы, — и Мюратъ просилъ только позволенія пускать кавалерію для забранія обозовъ. Такъ было подъ Лоди, Маренго, Арколемъ, Іеной, Аустерлицемъ, Ваграмомъ и т. д., и т. д.. Теперь же что-то страшное происходило съ его войсками... Въ первыхъ сраженіяхъ своихъ онъ обдумывалъ только случайности успѣха, теперь же безчисленное количество случайностей представлялось ему, и онъ ожидалъ ихъ всѣхъ. Да, это было какъ во снѣ‚ когда человѣку представляется
226
наступающій на него злодѣй, и человѣкъ во снѣ размахнулся и ударилъ своего злодѣя съ тѣмъ страшнымъ усиліемъ, которое, онъ знаетъ, должно уничтожить его, и чувствуетъ, что рука его, безсильная и мягкая, падаетъ какъ тряпка, и ужасъ неотразимой погибели охватываетъ безпомощнаго человѣка“.
Антитеза Наполеону Кутузовъ. „Онъ не геній“, онъ не ищетъ „иллюзорной“ власти надъ міровыми событіями, онъ безконечно далекъ отъ театральности.
Скромнаго русскаго полководца какъ-будто и нельзя противопоставлять „великому“ корсиканцу. Но Толстой открываетъ въ душѣ усталаго старика черты такого потрясающаго величія, въ сравненіи съ которымъ „героизмъ“ Наполеона становится опереточнымъ.
Отъ глубины души Кутузовъ презираетъ пфулевскій „умъ“.
„Все, что говорилъ Денисовъ, было дѣльно и умно. То, что говорилъ дежурный генералъ, было еще дѣльнѣе и умнѣе. Но очевидно было, что Кутузовъ презиралъ и знаніе и умъ и зналъ что-то другое, что должно было рѣшить дѣло, — что-то другое, независимое отъ ума и знанія“. И презиралъ „не умомъ, не чувствомъ, не знаніемъ (потому что онъ и не старался выказывать ихъ), а чѣмъ-то другимъ. Онъ презиралъ ихъ своей старостью, своею опытностью“. Что же ясно было второму разуму Кутузова, что зналъ онъ своимъ старческимъ вторымъ знаніемъ? „Все вниманіе Пьера было поглощено серьезнымъ выраженіемъ лицъ въ этой толпѣ солдатъ и ополченцевъ, однообразно-жадно смотрѣвшихъ на икону. Какъ только уставшіе дьячки (пѣвшіе двадцатый молебенъ) начинали лѣниво и привычно пѣть: „Спаси отъ бѣдъ рабы Твоя, Богородице“, и священникъ и дьяконъ подхватывали: „Яко вси по Бозѣ къ тебѣ прибѣгаемъ, яко нерушимой стѣнѣ и предстательству“, — на всѣхъ лицахъ вспыхивало опять то же выраженіе сознанія торжественности наступающей минуты, которое онъ видѣлъ подъ горой въ Можайскѣ и урывками на многихъ и многихъ лицахъ, встрѣченныхъ имъ въ это утро; чаще опускались головы, встряхивались волосы и слышались вздохи и удары крестовъ по грудямъ“. Вотъ что зналъ Кутузовъ, вотъ что ощутилъ безъ посредства „ума“ своего и вотъ почему спокойно принялъ бой подъ Бородинымъ.
„Вотъ, ваше сіятельство, правда, правда истинная, — проговорилъ Тимохинъ. — Что себя жалѣть теперь? Солдаты въ
227
моемъ батальонѣ, повѣрите ли, не стали пить водку: не такой день, говорятъ“.
„Ополченцы, — говоритъ Борисъ, — тѣ прямо надѣли чистыя, бѣлыя рубахи, чтобы приготовиться къ смерти...
— Ты что говоришь про ополченье? — спросилъ Кутузовъ Бориса.
— Они, ваша свѣтлость, готовясь къ завтрашнему дню, къ смерти, надѣли бѣлыя рубахи.
— А!.. Чудесный, безподобный народъ, — сказалъ Кутузовъ и, закрывъ глаза, покачалъ головой. — Безподобный народъ! — повторилъ онъ со вздохомъ“.
Второй разумъ Кутузова оказался мудрѣе всей Пфулевской геніальности Наполеона. Звѣрь нашествія былъ раненъсмертельно подъ Бородинымъ. И вмѣстѣ со старикомъ Кутузовымъ великій писатель земли русской считаетъ этотъ день днемъ величайшей побѣды, славнѣйшимъ для русскихъ.