Страница 55 из 63
Еще бы! Нехлюдовъ хитеръ и упоренъ. Вся его долгая работа въ одно мгновеніе могла бы растаять какъ воскъ отъ какого-то пламени, которое вотъ-вотъ готово было вспыхнуть надъ умирающимъ. „Примиритесь съ Церковью и православнымъ русскимъ народомъ“, — по телеграфу умолялъ митрополитъ Антоній. Но Нехлюдовымъ не нужно было никакого примиренія. Послѣдній актъ трагедіи совершился, и Нехлюдовъ, торжествуя, принялъ участіе въ ужасномъ семейномъ раздорѣ, пользуясь той нотаріально-скрѣпленной бумажкой, самое составленіе которой такъ противно всей природѣ Толстого.
„Совѣсть Россіи ушла“, — написалъ Мережковскій въ газетѣ. ‚‚Я отвергаю слухи, что отъѣздъ этотъ — реклама“, — сказалъ Шпильгагенъ. „Я самъ готовъ на то же самое“, — отозвался Стриндбергъ, и поднялась та газетно-журнальная шумиха, которой заглушилась вся скорбная правда кончины Толстого.
Да, смерть Толстого закончила нѣмую трагедію его жизни. И есть въ этой смерти что-то грустное, тоскливо-печальное, одинокое.
Здѣсь тайна есть... Мнѣ слышатся призывы И скорбный стонъ съ дрожащею мольбой, Непримиренное вздыхаетъ сиротливо И одинокое горюетъ надъ собой.
220
III.
Попробуемъ же приподнять край завѣсы надъ безмолвной трагедіей. Чтобы быть убѣдительнымъ, нужно быть документальнымъ. Казалось бы, что можетъ быть легче! Толстымъ написано около 10,000 стр. „Документовъ“ — цѣлое море.
Но трудность обозначается съ суровой рѣзкостью. Толстой-Нехлюдовъ считаетъ 12 первыхъ томовъ своихъ писанійхудожественной болтовней и придаетъ настоящую цѣну только 8 послѣднимъ. Авторъ же „Войны и мира“, Толстой-Ерошка, съ совершенно такой же категоричностью считаетъ писанія князя Нехлюдова моралистической болтовней и въ 8 послѣднихъ томахъ считаетъ истинно-цѣннымъ только Ерошкинъ чисто-художественный элементъ. Что послѣдній тезисъ есть также утвержденіе самого Толстого, — увидимъ ниже.
Очевидно, чтобы рѣшить споръ Толстовскаго сознанія съ Толстовскимъ геніемъ, нужно предварительно установитьсравнительную цѣнность показаній Нехлюдова и показаній Ерошки. И эту сравнительную цѣнность нужно установить не только съ нашей точки зрѣнія, но съ точки зрѣнія самого Толстого. Такъ какъ князь несмотря на свое правдолюбіе часто бываетъ тенденціозенъ и искажаетъ совершенно извѣстные намъ факты, а дядя Ерошка этого не дѣлаетъ никогда и, главное, не можетъ сдѣлать по своей, Ерошкиной, природѣ, то, очевидно, неоднократныя заявленія князя о своемъ тождествѣ съ Толстымъ мы должны взять подъ сомнѣніе. Мы имъ не можемъ вѣрить, потому что самъ Толстой имъ не вѣритъ. А художественная болтовня дяди Ерошки, безыскусственная и простая, какъ сама Природа, несмотря на всѣ увѣренія Нехлюдова, должна принять характеръ исключительной документальности и рѣдкой правдивости. Если мы очистимъ Толстого отъ болѣзненныхъ наростовъ Нехлюдовскаго сознанія и примемъ его въ его первоначальной, стихійной природѣгеніальнаго дяди Ерошки, мы увидимъ, что вся раціоналистическая „болтовня“ князя Нехлюдова совершенно отвергается Толстымъ-художникомъ и что поэтому Нехлюдовское отрицаніе Церкви совсѣмъ не первично, не исключительно для Толстого-Ерошки, который въ стихійномъ, художественномъ
221
творчествѣ своемъ Церковь признаетъ не безсознательной, но огромной силой.
Нехлюдовъ въ „Исповѣди“ въ порывѣ благочестивой лжи хочетъ оклеветать Ерошкино творчество. Онъ говоритъ про лучшіе годы писательства Толстого: „Въ это время я сталъ писать изъ тщеславія, корыстолюбія и гордости. Въ писаніяхъ своихъ я дѣлалъ то же самое, что и въ жизни. Для того, чтобы имѣть славу и деньги, для которыхъ я писалъ, надо было скрывать хорошее и выказывать дурное. Я такъ и дѣлалъ“. Уличимъ же князя во лжи. Посмотримъ, что пишетъ самъ Толстой о своемъ творчествѣ въ письмахъ какъ-разъ въ то время, когда онъ началъ „писать“.
„Душенька дяденька Фетинька. Ей Богу, душенька, и я васъ ужасно люблю. Вотъ те и все. Повѣсти писать глупо, стыдно. Стихи писать... Пожалуй, пишите; но любить хорошаго человѣка очень пріятно. А можетъ-быть противъ моей воли и сознанія не я, а сидящая во мнѣ еще не назрѣвшая повѣсть заставляетъ любить васъ. Что-то иногда такъ кажется. Что ни дѣлай, а между навозомъ и коростой нѣтъ-нѣтъ да возьмешь и сочинишь“.
„Я теперь весь погруженъ въ чтеніе изъ временъ 20-хъ годовъ и не могу вамъ выразить то наслажденіе, которое я испытываю, воображая себѣ это время. Странно и пріятно думать, что то время, которое я помню, 30-е годы, — уже исторія. Такъ и видишь, что колебаніе фигуръ на этой картинѣ прекращается — и все устанавливается въ торжественномъ покоѣистины и красоты. Молюсь Богу, чтобы Онъ дозволилъ сдѣлать хоть приблизительно то, что я хочу. Дѣло это для меня такъ важно, что, какъ вы ни способны понимать все, вы не можете представить, до какой степени это важно. Такъ важно, какъ важна для васъ вѣра. И еще важнѣе, мнѣ бы хотѣлось сказать. Но важнѣе ничего не можетъ быть. И оно то самое и есть“.
Не внѣшніе мотивы славы и корыстолюбія заставляли Толстого творить, какъ лжетъ Нехлюдовъ, а внутренняя необходимость, совершенно не зависящая отъ его сознательной воли. И писаніе для него было дѣломъ столь важнымъ, что онъ молился о немъ, какъ о чемъ-то самомъ значительномъ и нужномъ, что есть въ жизни. Нехлюдовъ клевещетъ: „надо было (по мотивамъ внѣшнимъ) скрывать хорошее и показывать дурное. Я такъ и дѣлалъ“. А подлинный Толстой-Ерошка свидѣтельствуетъ, что онъ не зналъ
222
заранѣе, что напишетъ, и потому „дѣлать“ въ своемъ творчествѣ ничего не могъ. „Глава о томъ, какъ Вронскій принялъ свою роль послѣ свиданія съ мужемъ, была у меня давно написана. Я сталъ поправлять и совершенно неожиданно, но несомнѣнно,Вронскій сталъ стрѣляться. Теперь же для дальнѣйшаго оказывается, что это было органически необходимо“. Если между навозомъ и коростой Толстой зарождалъ свои творенія съ необходимостью, съ какой зарождается завязь на оплодотворенномъ деревѣ, то и рожденіе уже назрѣвшаго плода было для Толстого „неожиданнымъ“ и потому органическинеобходимымъ. Эта внутренняя необходимость и величайшая безыскусственность находитъ въ одномъ письмѣ изумительно сильное выраженіе:
„Бабушка! Весна!.. Отлично жить на свѣтѣ хорошимъ людямъ, даже и такимъ, какъ я, хорошо бываетъ... Я очень хорошо знаю, когда обсужу здраво, что я старая, померзлая и еще подъ соусомъ сваренная картофелина; но весна такъ дѣйствуетъ на меня, что я застаю себя въ полномъ разгарѣ мечтаній о томъ, что я растеніе, которое распустилось вотъ только теперь,вмѣстѣ съ другими, и станетъ просто, спокойно и радостно расти на свѣтѣ Божіемъ... Все старое прочь! Всѣ условія свѣта, всю лѣнь, весь эгоизмъ, всѣ пороки, всѣ запутанныя, неясныя привязанности, всѣ сожалѣнія, всѣ раскаянія, — все прочь! Дайте мѣсто необыкновенному цвѣтку, который надуваетъ почки и вырастаетъ вмѣстѣ съ весной“...
„Посмотрите на лиліи полевыя, — поистинѣ можно сказать о художественномъ творчествѣ Толстого, — какъ онѣ растутъ? Онѣ не трудятся, не прядутъ“. Вотъ когда евангельскій завѣтъ Толстой по-настоящему исполнялъ. Онъ не трудился и не прялъ, а все въ немъ благодатью божественной Природы росло и зрѣло само. До такой степени само, до такой степени помимо усилій его воли и помимо его сознанія, что лично онъ не могъ даже обогатиться своими собственными откровеніями. Не въ этомъ ли вся трагедія его? У его художественнаго генія неисчислимыя богатства, а его личное сознаніе нищенски страждетъ отъ голода и питается лебедой протестантскаго раціонализма, не имѣя ключей и пути къ собственнымъ сокровищамъ.
223
IV.
Мы видѣли какъ Нехлюдовъ лжетъ. Онъ забываетъ результаты собственнаго Толстовскаго опыта, онъ завѣдомо искажаетъ то, что самъ Толстой прекрасно знаетъ и даже помнитъ. Но дѣло не въ простой лжи. Тутъ ложь благочестивая. Гг. Нехлюдовы всегда лгутъ изъ принципа. И ложь Нехлюдова-Толстого, оставаясь ложью, т. е. искаженіемъ дѣйствительности, на самомъ дѣлѣ принципіальна. Нехлюдовъ живетъ разсудкомъ. Для него высшую авторитетность имѣетъ разсудочная связь головныхъ мыслей. Изъ дѣйствительности онъ признаетъ только то, что сообразно съ его нехлюдовскимъ умомъ, все же невмѣщающееся въ его скудные горизонты онъ фанатически предаетъ мечу и огню. Кощунственное описаніе обѣдни въ „Воскресеніи“, вся богословская болтовня князя Дмитрія въ послѣднихъ 8 томахъ сочиненій Толстого, исполненная философской бездарности и моральной безтактности, — это все продукты недалекаго Нехлюдовскаго „ума“. Но для Толстого-художника, для дяди Ерошки, нѣтъ ничего ничтожнѣе, чѣмъ „умъ“ вообще и Нехлюдовскій въ особенности. Столкновеніе между Нехлюдовскимъ маревомъ и Ерошкиной стихійностью носитъ поэтому глубочайшій характеръ, между ними нѣтъ и не можетъ быть примиренія, и потому Нехлюдову остается одинъ только выходъ: лгать. И онъ съ благочестивымъ упорствомъ, нераскаянно лжетъ.