Страница 58 из 63
VI.
Теперь мы можемъ сказать о настоящемъ отношеніи Толстого къ Церкви. Нехлюдовъ хотѣлъ бы увѣрить весь міръ, что отношеніе Толстого къ Церкви одно: отрицательно Нехлюдовское. Но мы документально можемъ утверждать, что у Толстогодва отношенія къ Церкви, а не одно въ совершенномъ соовѣтствіи съ двумя стихіями въ Толстомъ: разсудочной и художественной. И чисто-художественное признаніе Толстымъ Церкви настолько же первичнѣе, значительнѣе и метафизически-документальнѣе Нехлюдовской „болтовни“, насколько первичнѣе и природнѣе въ Толстомъ художникъ сравнительно съ резонеромъ.
Главное основаніе, по которому Толстой-Нехлюдовъ сталъ выдумывать свою вѣру, — это неразумность Церкви. Въ „Исповѣди“ много разъ говорится о невозможности принять чудеса и повѣрить въ реальное воскресеніе Христа. „Разумное знаніе въ лицѣ ученыхъ и мудрыхъ отрицаетъ смыслъ жизни, а огромныя массы людей, все человѣчество, признаютъ этотъ смыслъ въ неразумномъ знаніи. И это неразумное знаніе есть вѣра, та самая, которую я не могъ не откинуть. Это Богъ 1 и 3,это твореніе въ 6 дней, дьяволы и ангелы и все то, что я не могу принять, пока я не сошелъ
232
съ ума“. Такъ „оправдываетъ“ Нехлюдовъ свою вражду къ Церкви. „Умъ“ выдвигается какъ самый сильный и единственный аргументъ. Но мы осмѣливаемся сказать, что Толстой всегда и радикально сходитъ съ этого пфулевскаго „ума“, какъ только вступаетъ въ сферу творчества и художественнаго созерцанія сверхразсудочнаго сцѣпленія образовъ. Въ этомъ смыслѣТолстой-художникъ съ Нехлюдовской точки зрѣнія всегда „съ ума сшедшій“. И этотъ сумасшедшій Толстой художественно исповѣдуетъ свое глубочайшее признаніе высшей разумности Церкви, отвергаемой „лошадинымъ“ умомъ Нехлюдова.
Въ Церкви нѣтъ явленія видимо болѣе сумасшедшаго и болѣе „безумнаго“, чѣмъ юродство. Все „сумасшествіе“ Церкви здѣсь находитъ свое особенно сильное, особенно ощутимое выраженіе. Но вотъ какая изумительная хвала юродивому Гришѣвырывается изъ устъ Толстого-художника.
„Гриша безпрестанно твердилъ: „Господи, помилуй, Господи Іисусе Христе, Мати Пресвятая Богородица“, съ различными интонаціями, сокращеніями и выговаривая эти слова такъ, какъ ихъ говорятъ только тѣ, которые часто ихъ произносятъ. Съ молитвой онъ поставилъ свой посохъ въ уголъ, осмотрѣлъ постель и сталъ раздѣваться... Лицо его теперь не выражало, какъ обыкновенно, торопливость, безпокойство, тупоуміе; напротивъ, онъ былъ спокоенъ, величавъ и умно-задумчивъ“.
...„Съ трудомъ опустился онъ на колѣни и сталъ молиться. Сначала тихо, ударяя только на нѣкоторыя слова, потомъ все болѣе и болѣе воодушевляясь... Онъ молился о себѣ, просилъ, чтобы Богъ простилъ его, молился о maman, о насъ, твердилъ: „Боже, прости врагамъ моимъ!“ Кряхтя поднимался и повторяя еще и еще тѣ же слова, припадалъ къ землѣ, билъ лбомъ о землю и опять поднимался, несмотря на тяжесть веригъ, которыя издавали сухой, рѣзкій звукъ, ударяясь о землю.
„Долго, долго находился онъ въ этомъ положеніи религіознаго восторга, импровизируя молитвы. Слова его были грубы, но трогательны. То твердилъ онъ нѣсколько разъ сряду: „Господи, помилуй, Господи, помилуй“, но каждый разъ съ новой силой и выраженіемъ; то говорилъ онъ: Прости мя, Господи! Научи мя, что творити, научи мя, что творити, Боже мой!“ съ такимъ выраженіемъ, какъ-будто онъ говорилъ съ кѣмъ-нибудь, какъ-будто ожидалъ
233
сейчасъ отвѣта на свои слова; то слышны были одни жалобныя рыданія. Наконецъ, онъ приподнялся на колѣни, сложилъ руки на груди, поднялъ глаза къ небу и замолкъ.
„Я высунулъ потихоньку голову изъ двери и не переводя дыханія смотрѣлъ на Гришу. Онъ не шевелился; изъ груди его вырывались тяжелые вздохи; кривой глазъ былъ освѣщенъ луною; мутный, неопредѣленнаго цвѣта зрачокъ былъ влаженъ и на рѣсницѣ его висѣла слеза.
— Да будетъ воля Твоя! — вскричалъ онъ вдругъ съ неподражаемымъ выраженіемъ, упалъ лбомъ на землю и зарыдалъ какъ ребенокъ“...
„О, великій христіанинъ Гриша! — восклицаетъ Толстой. — Какъ сильна была твоя вѣра! Ты зналъ, что Богъ слышитъ тебя, твоя любовь такъ велика, что слова сами собой лились изъ устъ твоихъ, — ты ихъ не повѣрялъ разсудкомъ. И какую высокую хвалу ты принесъ Его величію, когда, не находя болѣе словъ, въ слезахъ повалился на землю!“..
Нехлюдовъ-Толстой все захотѣлъ повѣрить разсудкомъ и не только смиреннаго Гришу, но и всю религіозную сторону христіанства уничтожилъ въ своей дистиллированной „вѣрѣ“. И та душа, которую такъ прекрасно ощущалъ Толстой-художникъ, отлетѣла, и въ рукахъ Нехлюдова остался одинъ только трупъ христіанства; и этотъ-то трупъ онъ съ упорствомъ въ продолженіе тридцати лѣтъ противопоставлялъ христіанству живому, въ которомъ Гриши находятъ благоговѣйное почитаніе.
Художникъ Толстой свидѣтельствуетъ: „Впечатлѣніе, которое произвелъ на меня Гриша, и чувство, которое возбудилъ,никогда не умрутъ въ моей памяти“. Не вѣрить этому мы не имѣемъ права. Въ Толстомъ-художникѣ Гриша не могъ умереть, потому что геній Толстого разъ навсегда увидѣлъ, „подсмотрѣлъ изъ чулана“, величайшую красоту и высшую разумностьГриши. Гриша безуменъ только для перваго „пфулевскаго“ ума, Толстымъ осмѣяннаго, но этотъ же самый Гриша въ высочайшей степени мудръ и великъ для разума второго, Толстымъ воспѣтаго. Что же случилось? Почему Толстой въ своихъ богословскихъ сочиненіяхъ подымаетъ Гришу на смѣхъ?
Почему кощунственно издѣвается надъ сверхразсудочной вѣрой Гриши, надъ его великой безмолвной молитвой? Отвѣтъ ясенъ:
234
между Толстымъ и Гришей всталъ Нехлюдовъ. Толстой умилялся надъ Гришей, стоя въ чуланѣ, для Гриши невидимый, скрытый темнотою ночи. Его всего здѣсь не было, было одно только геніальное его зрѣніе. Въ минуты незабвеннаго восторга надъ Гришей Толстой весь превратился въ созерцаніе, отождествился съ тѣмъ, что ему видѣлось, и потому-то Гришабезпрепятственно вошелъ въ его дѣтскую душу. Впослѣдствіи Толстой не разъ видѣлъ „старцевъ“, этихъ родныхъ братьевъ и духовныхъ отцовъ Гриши, но уже безкорыстно, художественно узрѣть ихъ онъ не могъ. Раздѣляло „тѣло“, — онъ самъ. Тамъ, умиляясь Гришей, онъ въ порывѣ чистаго дѣтскаго чувства забылъ себя, обезпамятѣлъ на все свое, и душа его, свободная отъ оковъ эмпирической личности, постигла непостижимое. Здѣсь передъ старцами былъ уже Толстой, измышляющій свою вѣру, желающій не столько увидѣть, сколько поучить, не столько постигнуть, сколько сказать „свое“, не столько склониться ницъ, сколько повѣритъ разсудкомъ. Нехлюдовская самость Толстого отдѣлила его навѣки отъ Гришъ и закрыла отъ него то, что самъ онъ постигнулъ въ дѣтствѣ. Толстой не могъ не чувствовать чего-то высшаго въ старцахъ. „Этотъ о. Амвросій совсѣмъ святой человѣкъ. Поговорилъ съ нимъ, и какъ-то легко и отрадно стало у меня на душѣ. Вотъ когда съ такимъ человѣкомъ говоришь, то чувствуешь близость Бога“. Но тутъ же К. Н.
Леонтьеву о старцѣ Амвросіи Толстой говоритъ: „Онъ преподаетъ Евангеліе, только не совсѣмъ чистое, а вотъ на, возьми мое Евангеліе“. Мы понимаемъ возмущеніе Леонтьева. Если бы Хлестаковъ, стукнувъ по колѣну Толстого, сказалъ ему: „Молодецъ, хорошо пишешь. Только у тебя, братъ, слишкомъ много художественности, давай я тебя передѣлаю“, — это было бы гораздо невиннѣе и эстетичнѣе. Нехлюдовъ уже прочно засѣлъ въ Толстого, и Толстой видя не видѣлъ и слыша не слышалъ, потому что „ожесточилось сердце его“.
При входѣ къ старцу Толстой поцѣловалъ его руку, а когда сталъ прощаться, то, чтобы избѣжать благословенія, поцѣловалъ его въ щеку. „Гордъ очень“, — вотъ приговоръ старца. Достоевскій при всей своей исключительной сложности былъ проще. Къ такимъ уловкамъ не прибѣгалъ. Въ чуланѣ Толстой по чувству своему цѣловалъ ноги у Гриши, — тамъ могъ онъ быть во всю мѣру души своей искреннимъ; въ кельѣ же старца, съ проглоченнымъ
235
аршиномъ Нехлюдова, спина его не сгибается, — и онъ непосредственно послѣ бесѣды со старцемъ говоритъ Леонтьеву: „А вотъ на, возьми мое Евангеліе“.
VII.
Въ „Исповѣди“, сочетавшей въ поразительной смѣси благочестивую Нехлюдовскую „ложь“ съ потрясающими стонами дяди Ерошки, „панически“ испугавшагося смерти, Толстой выставляетъ причиной своего отпаденія отъ православія то, что православіе „внѣжизненно“ — бездѣйственно въ жизни. „Вѣроученіе это исповѣдуется гдѣ-то тамъ, вдали отъ жизни, независимо отъ нея. Если сталкиваешься съ нимъ, то только какъ съ внѣшнимъ, не связаннымъ съ жизнью явленіемъ“. Толстой-Нехлюдовъ осмѣливается сказать гораздо больше. „По жизни человѣка, по дѣламъ его... нельзя узнать, вѣрующій онъ или нѣтъ. Если и есть различіе между явно исповѣдующимъ православіе и отрицающимъ его, то не въ пользу перваго. Какъ теперь, такъ и тогда явное признаніе и исповѣданіе православія большею частью встрѣчалось въ людяхъ тупыхъ,жестокихъ и считающихъ себя очень важными. Умъ же, честность, прямота, прямодушіе и нравственность большею частью встрѣчались въ людяхъ, признающихъ себя невѣрующими“.