Рогозянский А.

Долго еще Гриша читал молитвы. То твердил он несколько раз сряду: "Господи, помилуй", но каждый раз с новой силой и выражением, то говорил: "Помилуй мя, Господи, научи мя, что творить!..." и с таким выражением, как будто ожидал сейчас же ответа на свои слова; то слышны были одни его жалобные рыданья... Потом он приподнялся на колени, сложил руки на груди и замолк...

- Да будет воля Твоя! - вскричал он внезапно с непередаваемым чувством, упал лбом на землю и зарыдал, как ребенок...

Много воды утекло с тех пор, многие воспоминания о былом потеряли для меня значение и стали смутными мечтами. Даже и Христа ради юродивый Гриша давно закончил свое земное существование, но религиозное чувство, которое он возбудил ко мне, никогда не умрет в моей памяти (3, 101-103).

Вообще педагогику христианства можно определить как педагогику чуда. Это не означает, конечно, что воспитатели должны жаждать каких-либо сверхъестественных способностей или знамений с неба. Чудом является всякая благодатная перемена в душе или в отношениях с ближними. И участие в Таинствах, и искреннее покаяние, и отвержение себя ради другого - все это настоящие чудеса, ибо совершаются против правил мира сего и желания плоти. Жизнь христианского дома, который и посреди чермного моря соблазнов сохраняет в себе любовь и единство - тем более сверхъестественна и чудесна, особенно в условиях нашего века.

Пускай по масштабам благие перемены невелики, но сердце собирает и бережно сохраняет в себе запас этих свидетельств не от мира сего, а благодать Духа отвоевывает и расширяет в душе новый плацдарм - территорию града Божия, готовит решительное преображение, которому некогда предстоит совершиться.

Мир спорит о дисциплине и наказаниях

Почему миру так сложно решить вопрос о свободе и принуждении? Неясным остается само назначение дисциплины. На современный либеральный взгляд она половинчата и противоречива: пресечь зло - но только в самых неудобных, крайних его проявлениях; дать возможности для развития - но так, чтобы это не обременяло излишней заботой, не заставляло чересчур много отдавать детям от "своей" жизни.

Вслед за Руссо в детях замечают одну только тягу к самостоятельности ("Дай, я сам!") и независимым решениям ("А я хочу, чтобы..."). Но почему-то все современные авторы старательно затушевывают, обходят стороной противоположное желание детей быть рядом со старшими, под заботой и руководством родителей и наставников. Все, в сущности, просто: когда взрослые чересчур много говорят о свободе детей, нужно понимать, что и здесь папы и мамы, учителя и наставники ищут для себя очередных поблажек и выгод. Чтобы хоть как-то оправдать свое безразличие к детям, современность как бы убаюкивает себя: "Да какие же это дети?! Они - взрослые, только маленькие еще! Такие же свободные, равноправные, как и все мы..."

И что, это "гуманность"? Откровеннейшее насилие и произвол! Дети таких "прав и свобод" не требуют и не приемлют. Они очень долгое время тянутся к взрослым, им нравится делать общие со всеми дела, подражать в поведении старшим. Но современные мамы и папы их через силу от себя отстраняют, тем самым как бы говоря: "Нет уж, ты будь лучше свободным и равноправным, иначе ты мне никакой жизни не дашь!"

Вместе с кислым запахом пеленок и пронзительным криком новорожденного забряцала цепь супружеской неволи.

Тяжело, когда нельзя договориться и надо додумывать и догадываться. Но мы ждем, быть может, даже и терпеливо.

А когда он наконец начнет ходить и говорить, - путается под ногами, все хватает, лезет во все щели, основательно-таки мешает и вносит непорядок - маленький неряха и деспот. Причиняет ущерб, противопоставляет себя нашей разумной воле. Требует и понимает лишь то, что его душеньке угодно.

Обида на детей складывается и из раннего вставания, и смятой газеты, пятен на платьях и обоях, обмоченного ковра, разбитых очков и сувенирной вазочки, пролитого молока и платы врачу.

Спит не тогда, когда нам желательно, ест не так, как нам хочется; мы-то думали - засмеется, а он испугался и плачет. А хрупок как! Любой недосмотр грозит болезнью, суля новые трудности.

Как редко ребенок бывает таким, как нам хочется, как часто рост его сопровождается чувством разочарования.

Дети живые, шумные, интересующиеся жизнью и ее загадками нас утомляют; их вопросы и удивление, открытие и попытки - часто с неудачным результатом - терзают. Вина ребенка - это все, что метит в наш покой, в самолюбие и удобство, восстанавливает против себя и сердит, бьет по привычкам, поглощает время и мысли (4, 33).

Можно с уверенностью сказать: если дети обрели самостоятельность и вкус к ней до срока, они попросту устали ждать, окончательно разуверились получить когда-либо внимание и заботу близких. С самого раннего детства они привыкли видеть вокруг себя не согласие и единство, но холодность и борьбу за "самореализацию", т.е. за извлечение личных выгод и защиту собственных мнений. То, что каждый из взрослых живет своими желаниями и интересами, - в этом, по существу, главный урок детских лет, так что опыт отстаивания вслед за родителями своего автономного status quo отпечатлевается на ребенке сильнее всего.

Нет общей жизни с детьми, нет настроения ими всерьез заниматься, нет по-настоящему близких отношений. Даже когда взрослый прилагает старания к воспитанию и образованию, - он хочет скорей избежать осуждения от соседей, боится, что его сын или дочь могут прослыть наркоманами или сесть в тюрьму. Наконец, успехи детей тешат родительское тщеславие. А настоящей любви к детям - той, которая не постоит за ценой и которой приятней всего находиться вместе с детьми - такой любви нет, и в ребенке она не воспитывается.

Каждый существует сам по себе. Мама и папа целый день на работе, дети в школе или "на воле". Не остается иных ценностей и смыслов, кроме индивидуальных, эгоистических, и дети рано, с самых пеленок, усваивают обособленность и своеволие. Они, по существу, привыкли обходиться без любви и сами не знают, что такое любить. Они научились тихо, "под шумок", использовать свою свободу так, чтобы не навлекать на себя лишний раз недовольство.

И, в принципе, подобное положение дел вполне отвечает нынешней реальности: чтобы сегодня "быть как все", никакого воспитания вовсе не требуется. Эгоизм вырастет сам по себе, а именно эта эгоистическая позиция понимается под "умением жить". Поэтому педагогика в современном обществе фактически умирает - уже не только как область духовной культуры, но и как сфера элементарной ответственности.

Так что же, держать подростка взаперти? Решительно брать в руки ремень? Проще всего перетолковать всю ответственность в дисциплинарно-карательном смысле. Но, избежав одной крайности, можно легко уклониться в противоположную: вместо либеральной позиции встать на авторитарную.

Педагогическая дисциплина чаще всего имеет репрессивный характер. Как это выглядит? Взрослые, живя собственной жизнью, отдельной от жизни детей, знакомят последних с правилами и нормами, которые нельзя нарушать, а затем время от времени контролируют их поведение. Если запрет все же нарушен, применяется наказание, имеющее целью вернуть ребенка в русло предписанного ему порядка. Когда же ребенок упорствует, наказание повторяется и усиливается, пока не подавит его своеволие.

При этой системе слова и облик наставника всегда должны быть суровыми, даже угрожающими, и он обязан избегать какой-либо близости с подопечными. Чтобы придать больший вес своему авторитету, воспитатель должен лишь изредка встречаться со своими подопечными, в основном, тогда, когда он угрожает или наказывает кого-либо. Это простая, необременительная система; она в особенности хороша в армии и вообще со взрослыми, благоразумными людьми, которые и сами должны знать и помнить, какая линия поведения соответствует закону и другим предписаниям (5, 4).

Нельзя не заметить и других недостатков этой системы: во-первых, родительская воля сама может быть не вполне совершенна. Во-вторых, правовые запреты и репрессии ограничивают только свободу внешнюю, тогда как внутренне ребенок может совсем не раскаиваться, а по-прежнему упорствовать в своем мнении; в-третьих, постоянный "дисциплинарный пресс" деформирует личность и не дает ей возможности правильно и естественно развиваться.

Примеры из нашей недавней истории, когда через репрессии и идеологическое давление из поколения в поколение насаждались неверие, лесть, ложь, "двойной стандарт" морали и поведения, - эти примеры наглядно свидетельствуют одновременно о силе и о слабости дисциплинарного воспитания. О силе - поскольку огромный народ, утрачивая последние остатки христианских идеалов в душе, в короткие сроки, всего в несколько десятилетий, почти цели ком оказался отторгнутым от Церкви и прежних основ своей жизни. О слабости - поскольку без христианства никакого "нового", а тем более "лучшего" человека вырастить так и не получилось. Авторитарная идеология не только не закалила, но обессилила народную душу, так что это по ее вине большинство наших сограждан, сбросив с себя узы "советской морали", остались без всякого нравственного и духовного стержня, добровольно отдав себя в рабство еще более примитивных идеалов и ценностей.