Страница 3 из 4
Критерием покаяния является та мера или, точнее, та безмерность даров, которыми Господь осЫпал меня и которые я обратил в прах. То, как поступил другой со своими дарами,- это прежде всего его дело (то есть тайна его исповеди) и дело Божиего суда, а не моего осуждения. И здесь нам может очень помочь опыт нашей любви или хотя бы влюбленности,- ведь полюбить человека означает так взглянуть на него, так проникнуть вглубь, что прозревается его подлинная духовная сущность, которая и есть образ Божий, икона. Опытный реставратор, которому принесли древнюю потемневшую доску, способен, проникнув сквозь записанные, потемневшие слои, воскликнуть: "О, какая красота!". Так и нам Господь дарует способность проникать сквозь видимое, но наносное, то есть ничего не значащее, в подлинное, глубинное в другом человеке. Сколько раз мы недоумевали, глядя на влюбленного: "Что он в ней нашел?!". Сколь часто другие удивлялись, глядя на поразившего нас человека. Но ведь настоящим, истинным является именно только увиденный нами в ком-то, хотя бы и сокрытый от других, образ Божий, а не это недоумение, неспособность прозреть вглубь. Важно понять, как говорит владыка Антоний в книге "Таинство любви: Беседы о христианском браке" [18], на чтО я обращаю внимание, когда смотрю на икону: на повреждения иконы или на дивный лик?
Опыт любви связан с явлением Бога, Который есть Любовь (см.: Ин. 4, 8). А разлюбить - значит променять дар глубинного проникновения в суть другого человека на мелочный подсчет количественных характеристик его полезных и вредных свойств. Путь покаяния нас трезвит; он заставляет требовательно относиться к себе и сочувственно к ближнему именно потому, что я ничуть не лучше другого, что оба мы имеем одно и то же человеческое достоинство, что оба мы созданы по образу Божию.
Как быть, если чувствуешь, что надо исповедаться, и в то же время не знаешь, что сказать на исповеди? Такое чувство, наверное, возможно лишь в начале церковного пути, когда мы по отношению к самим себе исходим из ложной предпосылки: я не хуже другого, когда мы слишком снисходительны к себе. Мы интуитивно ощущаем свою богообразность и вместе с тем чувствуем, что не все ладно в нашей душе. Мы начинаем ощущать, что своей жизнью, поступками, чувствами, словами вносим разлад в тот строй, который заложен в нас Богом, но вместе с тем не опознаём четко причины этой дисгармонии, потому что не видим ничего из ряда вон выходящего, что бы мы ни натворили: нам кажется, что так поступают все. Но личный грех приводит к личному или локальному расшатыванию устоев бытия, а целокупный грех всех людей - к дисгармонии всего мира, а ее мы очень хорошо ощущаем.
В 1998 году на Страстной неделе на Москву внезапно обрушился страшный снегопад (а это была середина апреля). И мой коллега-врач, доктор Дулькин, которому я иногда как анестезиолог помогал на операциях в больнице Академии наук, пытаясь подтрунить надо мною, спросил, за что Господь Бог прогневался на нас: мол, машины бьются, аварии... Я спокойно ответил, что для этого вполне достаточно моих грехов.
- А, так это ты виноват?! - удивился он.
- Безусловно! - вынужден был согласиться я.- Но если моих грехов достаточно для стихийного бедствия, то наших с тобой, Лев Моисеевич, вполне хватит для вселенской катастрофы.
И это приводит меня к иной постановке вопроса: не за что Господь прогневался, а как Он нас еще терпит. Однако эта постановка вопроса не должна приводить в отчаяние, подобное описанному в "Достопамятных сказаниях". "Один воин спросил авву Миоса: ужели Бог принимает покаяние? После продолжительного наставления старец спрашивает его: скажи мне, возлюбленный,- бросаешь ли ты свою одежду, когда она раздерется? Воин говорит: нет, я зашиваю и потом опять ношу ее. Старец сказал ему: итак, если ты бережешь свою одежду, ужели Бог не пощадит Своего создания?" [19].
Когда приходишь на исповедь, очень важно конкретно видеть свою неправду; грех конкретен, и покаяние должно быть таким же. Вне зависимости от того, поступают ли так все или нет, важно, что я не имею права так поступать, я искренне опознал в себе эту неправду, и я должен с ней расстаться. Пусть для начала это будут два-три конкретных, но моих греха. В дальнейшем Господь откроет мне духовное зрение, и я увижу больше. И чем праведнее человек, тем больше грехов он увидит в себе, тем от большего груза грехов он сможет избавиться через покаяние.
Камнем преткновения является смущение, с которым я прихожу на исповедь, особенно на первую. Смущение вызвано не только стыдом, но еще и недоверием к священнику. Важно помнить, что я исповедуюсь Богу, а не священнику, который является только свидетелем, а если повезет,- помощником.
Нужна моя решимость. Очень важно, чего именно я жду от исповеди: Страшного Суда или самооправдания? В одной частной беседе протоиерей Валентин Тимаков сказал: "На том свете нет места юриспруденции!". Я прихожу на исповедь как на Страшный Суд. И это скорее явка с повинной, чем взвешивание моих добродетелей и проступков с извиняющими их факторами. Я очень далек от протестантского понимания: если ты поверил во Христа, то ты-де уже спасен, и Страшный Суд ни к чему. По мысли Патриарха Сергия (Страгородского), протестант ищет не столько спасения, сколько "безнаказанности за совершенные грехи". С другой стороны, католическая скрупулезность при взвешивании праведности и греховности на весах при определении, спасен человек или нет, или, быть может, его стоит немного пожарить в чистилище (будто бы Богу требуются наши мучения!), неприемлема; иначе был бы невозможен феномен благоразумного разбойника (см.: Лк. 23, 43) [20].
То, что я сейчас скажу, нужно воспринимать как иллюстрацию, притчу, но не более. Представим себя в качестве жителей пещеры, в которую почти не проникает свет. Глаза вроде бы не нужны, ибо мы знаем, где наклониться, чтобы не удариться головой о сталактит, где в подземной речке поймать карася, где ее вброд перейти, где улитку со скалы снять, чтобы съесть. Мы приспособились к сумраку и забыли про глаза. Зрение не отсутствует, но оно не востребовано. И если такого пещерного человека в яркий полдень внезапно вытащить на свет, то глазам его станет больно и он завопит: "Верните меня в пещеру, не хочу света!". И что, если по смерти мы - не попусти, Господи,- встанем со своими невостребованными духовными очами пред немеркнущим светом Бога и закричим: "Мне больно смотреть на Тебя! Не хочу быть с Тобой!". То есть возможно, что на Страшном Суде не Бог откажется от человека, а человек - от Бога. Это-то и страшно; по мысли епископа Каллиста Диоклийского, врата ада запираются изнутри, а русский апокриф о сошествии Христа во ад рассказывает, что Господь пожелал вывести оттуда Иуду, но тот отказался.
Наша нынешняя жизнь - это пещера-лабиринт. Если я буду с усилием, но продвигаться по этому лабиринту и преодолею, скажем, сто тридцать девять поворотов, то смогу увидеть на противоположной скале еле заметный блик света, отраженный от подземной речки. А если пойду еще дальше, то через тридцать поворотов уже начну различать игру светотеней. И если я буду это делать регулярно, то глаза мои научатся воспринимать свет, и когда меня выдернут в тот самый яркий полдень, я, конечно, зажмурюсь от необычайной лучезарности, но, быть может, не захочу сразу обратно, а постараюсь привыкнуть к сильному свету.
Добродетельная жизнь, опыт молитвы - вот тренировка нашего духовного зрения на пути из лабиринта. Она, надеюсь, позволит нам сказать: "Труден свет Твой, Господи, для нашей тьмы, но потерпи на мне, я постараюсь выдерживать его".
Здесь нет никаких гарантий, но лишь упование; нет расчета на свои заслуги, но есть надежда на милость Божию. Впрочем, никакая Божия милость не способна вырвать нас из нашей тьмы против нашего желания, и богочеловеческое дело нашего спасения начинается с покаяния: "Покайтесь!" на ветхозаветном языке значит "Повернитесь лицом к Богу!", (см.: Мф. 4, 17 и Втор. 30, 2). Вставая на подвиг очной исповеди, очень важно уяснить, что стыдно грешить, а не каяться, что чувство стыда о соделанном - это пламень, пожигающий грех, что страх Божий - не испуг перед Богом или ужас кар, а опасение оскорбить бесконечно близкого и любящего, боязнь оборвать тонкие, сокровенные нити, связывающие нас с Творцом. Важно помнить: это нужно лично мне, а не кому-то; от этого зависит моя вечная жизнь или смерть.