Пасха Красная

Неживые мы будто и давно умерли”. А я не пойму, о чем он? Хорошо ведь живем! Не понимала я сына, конечно. Уж больно он книги любил читать! До утра, бывало, сидит за книгой, а у меня досада в душе. Сама я, пока не пришла к Богу, одну тоненькую книжку прочла. Названия не помню, про принцессу. А принцесса была такая несчастная, что открыла я книгу и про все позабыла: дети голодные, обед подгорает, а мне дела нет — так принцессу жаль. Не могла оторваться, пока не дочитала. И решила: нельзя мне читать — детей упущу, зарастем грязью. И не читала с тех пор ничего. А Лёня все с книгой. И все ему мало! Я сержусь: “Что толку от книг? Одно мечтанье!” У меня же свое мечтанье — поросят еще прикупить.

Запомнился случай. Лёне было 16 лет и поеха ли мы с ним на поминки. Народу съехалось много. Смотрю, старики окружили Лёню и с уважением слушают его. Я удивилась, а старики говорят: “Умный сын у тебя, Нина. Образование бы ему дать”. Дома рассказываю мужу: “Иван, говорят, сын у нас умный. Может, зря мы его затуркали с картошкой и поросятами? А что мы могли тогда ему дать?”

После восьмилетки Лёня окончил железнодорожное училище, дающее одновременно образование за 9 и 10 класс, и до армии работал машинистом мотовоза. В армии он получил специальность электрика, а отслужив, устроился по этой специальности на траулер Сахалинского морского пароходства ловить рыбу. Отплавал пять лет, побывал в Северной и Южной Америке и в скандинавских странах.

Мать Нина вспоминает:

“В плавание Лёня уходил на полгода, а в отпуск приезжал, как дед Мороз, — большой мешок за плечами и чемодан в руке. Вытряхнет вещи из мешка и скажет: “Вот — разбирайте. Шмотки привез”. Все заграничное, модное — нас оденет, и соседям подарки еще привезет. Народу набежит — все расхватают, а Лёне, смотрю, не осталось ничего. Мне обидно. Вот привез он себе из-за границы хорошую кожаную куртку и ходил в ней. Смотрю, уже выпросили куртку у него. “В чем ходить будешь? — говорю сыну. — У тебя даже куртки нет”. А он спокойно: “Ну нет и нет”. Ничего ему для себя было не надо. Большую зарплату, какую получал в плавании за полгода, всю до копейки отдавал мне. Соседи удивлялись: “Он же взрослый человек. Ему и на свои нужды надо”. Но Лёня иного порядка не признавал: “Мама, лучше я у тебя попрошу, если что надо”. Он очень старался помочь семье, видя нашу бедность”. “Мама, а почему ты говоришь про бедность? — удивился присутствовавший при разговоре брат о. Трофима Геннадий. — Ведь хорошо уже жили тогда”. И Гена пустился в воспоминания, описывая рыбную ловлю с отцом на моторке, а главное — домашние погреба: “Окорока, мед, сало, сметана в кринках. Эх, сейчас бы поесть, как ели тогда!”

Мать слушала, опустив голову. Это правда — был у них достаток, да все рухнуло в одночасье. О покойном Иване Николаевиче Татарникове мать и дети говорят с неизменным уважением. Это был беззаветный труженик, отдавший все свои силы и любовь семье. Мать с отцом прожили вместе долгую счастливую жизнь, чтобы познать в итоге правду пословицы: “Счастье — мать, счастье — мачеха, счастье — бешеный волк”. Они добились всего, о чем мечтали, когда Ивана Николаевича назначили завскладом. А на складе среди прочего выдавали дефицит — запчасти для бензопилы. “В тайге ведь у каждого бензопила, и Ивану самогонку чуть не за шиворот лили, — горюет мать Нина. — Он же сроду не пил, даже на собственной свадьбе!” Беда вспыхнула, как "пожар, и приняла такие масштабы, что дети уже заикались от страха, и пришлось им из дома бежать. Словом, был свой дом и достаток, а теперь была нищета и комнатка в 13 квадратных метров в мужском общежитии.

Все, построенное без Бога, однажды рухнет. Теперь мать Нина это знает. А еще она знает и говорит:

“Ивана надо было отмаливать, а я не умела молиться тогда”.

Семейное горе оставило свой след в монашеской жизни инока Трофима. Он нес тайный молитвенный подвиг за людей, страдающих винопитием. И в Оптиной пустыни помнят, как к нему прибегали заплаканные женщины и, укрывая платком синяки на лице, шептали: “Помолись, Трофимушка. Опять гоняет!” Он вздыхал: “Ты и сама помолись”. А наутро инока видели с покрасневшими от бессонницы глазами. Есть в Козельске семья, за которую о. Трофим молился особенно много, история этой семьи — это история двух однолюбов, проживших 15 лет в разводе из-за запоев мужа. Верующая жена вместе с о. Трофимом несла подвиг молитвы за мужа, и Господь даровал ему исцеление. Муж крестился, и они обвенчались. Хорошая это семья, православная, а новомученика Трофима здесь почитают как святого.

Алексей — человек Божий

“Брат был человеком огромной воли и умел добиваться, чего хотел, — рассказывал Геннадий. — В любом деле он стремился достичь совершенства, а достигнув желанного, вдруг менял направление и брался за новое дело. Он всю жизнь чего-то искал”.

Он искал некий высший смысл жизни, и мать вспоминает, что к любому явлению сын подходил со своим излюбленным вопросом: “Хорошо, а какой в этом толк?” В юности инок Трофим захотел повидать мир и повидал его. Но вожделенная заграница оставила в нем удручающее впечатление: та же жизнь без толку, но с бестолковщиной посытней. “Жизнь у меня была тяжелая”,- сказал инок уже в Оптиной, не рассказывая о себе больше ничего. А Геннадий, ходивший с ним в плавание два года на БМРТ “Кватангри”, рассказывал, как нелегко доставались рыбакам большие по тем временам деньги. Гена принимал тогда на палубе сети с рыбой, и его израненные плавниками руки являли собой кровоточащую язву. “Гену жалко”,- говорил дома о. Трофим. Сам же он в ту пору работал в морозильном цехе, укладывая штабелями упаковки мороженой рыбы. Это была монотонная работа на конвейере и однообразие нарушали только шторма. “Душно!” — сказал о. Трофим однажды. А вскоре нашел себе отдушину, увлекшись фотографией. У святителя Григория Двоеслова есть мысль, что Господь дал нам две книги откровений — Библию и сотворенный Им Божий мир. И если пестрые портовые лавки оставили Трофима равнодушным, то величие Божиего мира потрясало его. И он с упоением снимал “море великое и пространное, тамо гади, ихже несть числа, животная малая с великими, тамо корабли преплавают” (Пс. 103).

При получении заграничного паспорта он сменил имя, сказав дома: “Мама, я теперь Алексей — человек Божий”. Вряд ли это было явлением веры — православные люди не меняют имя, данное им при крещении. Но и атеист не скажет о себе, что он — человек Божий.

Рассказывает брат о. Трофима Геннадий:

“Брат брался за любое дело с размахом. “Все, — говорил он, — надо делать на высшем уровне. А иначе какой толк?” Фотоаппаратура у него была суперкласса, а еще он купил кинокамеру и уйму книг. Я просто содрогался порой — сколько же он денег тратит на книги! И покупал он не романы, а книги по различным отраслям знаний. Вот была у нас своя пасека — так ему мало меду наесться, но надо про пчел еще все знать. Брат был мастером художественной фотографии, и его снимки публиковались в газетах. Потом он сошел на берег, работал на железной дороге в Южно-Сахалинске и одновременно внештатным, фотокорреспондентом в газете. Несколько редакций приглашали его перейти в штат, но в семье у нас тогда было неладно, и ради семьи он вернулся в Братск. Здесь он устроился в фотоателье, но разочаровавшись, создал свою фотостудию. Снимать у нас толком никто не умел, а брат хотел, чтобы и в наших краях была своя художественная фотография. Вложил он в это дело немалые деньги. Надо было зарабатывать, а заказы шли однотипные — фотографии на паспорт. Тогда как раз паспорта меняли. И брат бросил это дело, передав фотоаппаратуру мне. С тех пор вот уже пятнадцать лет я снимаю по субботам свадьбы в ЗАГСе”.

— Гена, а смог бы Трофим пятнадцать лет снимать свадьбы?

— Нет, он всю жизнь чего-то искал. Я даже все его профессии назвать затрудняюсь. Уж чего он только не перепробовал и в каких только секциях не занимался: яхты, борьба, каратэ, школа бальных танцев, народных танцев. Между прочим, пластика у брата была такая, что он даже в тридцать лет без растяжки садился на шпагат, и менеджеры уговаривали его перейти на профессиональную сцену. По своим дарованиям он мог бы достичь многого. Характер был сильный, и хватка деловая. А он искал, как голодный: в чем же смысл всего?

Душа искала Бога, еще не ведая о том.