Письма к друзьям

Зубатов был в восторге: выявлен нелегальный кружок, к тому же издающий нелегальную литературу. Он начал "раскручивать" дело. У Новоселова и его приятеля Льва Николаевича Маресса (одноклассник Новоселова по 4-й гимназии, впоследствии экономист и публицист, сотрудник "Русской мысли" и "Русских ведомостей") начали появляться какие-то господа с предложением продать двести экземпляров "Николая Палкина"... для "Русской мысли". Новоселов отвечал, что он не продает, а может дать несколько экземпляров; подчеркивалось, однако, что приобрести их в большом количестве желает именно "Русская мысль". Одновременно с этим Новоселов стал получать какие-то странные письма с приглашением на таинственные свидания. В конце концов 27 декабря, на основании агентурных указаний Зубатова, на квартире у Новоселова был произведен обыск. Найдены были гектографические принадлежности, рукописная брошюра "Николай Палкин" ("возмутительного содержания"), несколько писем Л. Н. Толстого, а также стихотворение из "Вестника Народной Воли".

Новоселов, Тимерин, Маресс и еще несколько человек были арестованы; для Новоселова дело вполне могло бы кончиться высылкой в Сибирь, если бы не непосредственное вмешательство Толстого. Узнав об аресте своего молодого друга, он лично явился к начальнику Московского жандармского управления Слезкину и заявил ему, что преследования за "Николая Палкина" должны быть направлены прежде всего против него, как автора статьи, в ответ на что интеллигентный генерал заявил: "Граф! Слава ваша слишком велика, чтобы наши тюрьмы могли ее вместить" [3]. Высшие власти также сочли, что привлечение к ответственности прославленного писателя вызовет совершенно нежелательные толки и последствия, и решили замять эту историю (император Александр III утвердил доклад министра внутренних дел Д. А. Толстого, в котором тот отмечал, что Толстой несомненно писал эту статью "вне каких-либо преступных связей и намерений, исключительно под влиянием религиозного фанатизма").

В начале февраля 1888 года Новоселов был освобожден под гласный надзор полиции с запрещением проживания в столицах. Разумеется, о педагогической карьере более не могло идти и речи. Обстоятельства сами подталкивали его к скорейшему осуществлению плана "жизни на земле". В том же году Новоселов на свои деньги покупает землю в с. Дугино Тверской губернии и создает одну из первых в России толстовских земледельческих общин, просуществовавшую около двух лет.

Поначалу дела у общинников шли прекрасно: молодость, энергия, дружба, общее одушевление от сознания новизны затеянного ими дела, за которым с вниманием и любовью наблюдает Учитель, выдающийся мыслитель, – что еще нужно для счастья? "Всем хотелось верить, что они живут настоящей жизнью, что выход найден и на деле осуществляется заветная мечта о честной, трудовой жизни среди природы" [4]. Общину посещает множество гостей, особенно летом; например, некоторое время в ней жил В. А. Маклаков, впоследствии крупный общественный деятель, депутат Государственной Думы.

Однако время берет свое, и постепенно у молодых толстовцев начинает накапливаться раздражение и недовольство той жизнью, на которую они обрекли себя. Главным фактором здесь была неприспособленность интеллигентов к физическому труду: их труд не был производителен настолько, чтобы обеспечить общинникам реализацию их принципиальной установки – существования от трудов своих рук; не получалось и ожидаемого от общей работы облегчения труда, т. к. слабые работники через силу тянулись за сильными, а сильные перенапрягались, чтобы компенсировать малые результаты слабых. Свою роль сыграло и постоянно испытываемое в общине стеснение личной жизни, и отношение местных крестьян, быстро усвоивших идеи господ о "недопустимости и преступности собственности" в выгодном для себя смысле (рубка принадлежащего общине леса, кража их инвентаря и т. п.). Стало ясно, что общинная жизнь не удалась.

(Интересно отметить, что сходным образом эволюционировало отношение к общинам и самого Толстого. Вначале он с интересом, хотя и с некоторой настороженностью, наблюдает за ними. "Продолжатся ли эти общины, или нет – все равно. Они много помогли людям, много опыта духовного вынесено из них" [5]. То же самое он продолжает утверждать и после распада первых общин: "Община была школа очень полезная" [6]. Но окончательный вывод писателя таков: "Собираться в отдельную общину признающих себя отличными от мира людей я считаю не только невозможным (недостаточно еще привыкли к самоотвержению люди, чтобы ужиться в таком тесном единении, как это и показал опыт), но считаю и нехорошим: общиной христианина должен быть весь мир. Христианин должен жить так, как будто все люди – какие бы они ни были – были такие же, как он, готовы не на обиду и своекорыстие, а на самопожертвование и любовь. И тогда только, хоть и не при его жизни, но когда-нибудь, осуществится братская жизнь на земле, а устройство малых общин избранных – церквей, не улучшает, а часто ухудшает жизнь людей, делает ее более жестокой и равнодушной к другим") [7].

На некоторое время рассеявшимся участникам новоселовской и других общин суждено было еще раз собраться вместе по призыву их учителя – в конце 1891-го и первой половине 1892 г. они объединяются вокруг Толстого в деле оказания помощи голодающим в Рязанской губернии. Но дальше дороги Новоселова и Толстого окончательно расходятся.

Внимание Новоселова стало все более привлекать Православие, испокон веков бывшее русским людям духовной поддержкой во всех бедствиях.

Письма Новоселова к Толстому позволяют проследить все этапы изживания "толстовства" Новоселовым. Вначале он вслед за учителем отрицает личное бессмертие (письмо от 4 апреля 1887 г.) [8]. Но уже осенью того же года после изучения буддизма он решительно отвергает его ("чем-то холодным, мертвенным, пессимистическим повеяло на меня от Буддизма. Нет, далеко ему до жизнерадостного, бодрого, энергичного благовествования Христа!") [9], и это предвещает дальнейшую эволюцию его взглядов, принимая во внимание, что мировоззрение самого Толстого окрашено в буддийские тона. А через три года Новоселов уже ловит себя на лжи при попытке защищать "толстовство" перед другими (письмо от 21 мая 1890 г.) [10].

Подводя итоги "толстовского" этапа в духовном развитии Новоселова, следует все же отметить, что влияние, которое оказал на него великий писатель, было весьма значительным. И Новоселов сам признавал это: "

Он явился могучим протестом как против крайностей учредительных увлечений 60-х годов, так и против мертвенности ученого догматизма и безжизненности церковного формализма. И спаси, и просвети его Бог за это! – Как ни однобоко [11] почти все, что вещал нам Толстой, но оно это однобокое, было нужно, так как мы – православные – забыли эту, подчеркнутую им, сторону Христова учения, или, по крайней мере, лениво к ней относились Призыв Толстого к целомудрию (тоже, правда, однобокому), воздержанию, простоте жизни, служению простому народу и к "жизни по вере" вообще – был весьма своевременным и действительным" [12].

Этим принципом "жизни по вере" Новоселов руководствовался все последующие годы, наполненные неустанной деятельностью, и не только издательской (кстати, на выбор Новоселовым издательского дела как основного жизненного поприща, несомненно, повлияло его сотрудничество в издательстве "Посредник"), но и связанной с оказанием конкретной практической помощи людям. "Очень верующий, безгранично преданный своей идее, очень активный, даже хлопотливый, очень участливый к людям, всегда готовый помочь, особенно духовно. Он всех хотел обращать. Он производил впечатление монаха в тайном постриге", – так характеризует Новоселова лично не близкий к нему философ Н. А. Бердяев [13]. Следует отметить также, что не без влияния толстовской критики "попов" Новоселов остался чужд столь часто встречающемуся среди православных "практическому папизму" – преклонению перед иерархией, отождествлению ее со всей Церковью.

Но и после окончательного идейного расхождения бывших единомышленников между ними еще оставались какие-то незримые связующие нити. Во всяком случае именно новоселовские брошюры были (не без Промысла Божия) последними книгами в жизни Толстого – он просматривал их за несколько дней до смерти, и они так понравились ему, что писатель поручил Д. П. Маковицкому написать письмо своему бывшему другу и сподвижнику с просьбой присылать все вышедшие и имеющие выйти выпуски его "Библиотеки".

* * *

Толстовский период в духовном развитии Новоселова не был длительным. В мировоззрении Толстого имелся пункт, принять который юноша не мог и в период своего самого горячего увлечения религиозными идеями писателя. Пункт этот – это непризнание последним божественности личности Иисуса Христа. Согласиться с этим и жить в пустом и холодном мире нравственного долга, где нет ничего таинственного и сверхъестественного, внук священников никак не мог. Впоследствии он рассказывал своему другу о. Павлу Флоренскому, что на прямой вопрос: "Но есть же, Лев Николаевич, в жизни кое-что таинственное?" – Толстой ответил, раздраженно напирая на каждое слово: "Ничего такого, друг Михаил, нет" [14].