Страница 5 из 23
- Ну что, отец Симеон, с рыбой?!
- Бери, знай, ведро, скачи на поварню. Пусть отец кашевар ладит к обеду уху. Скажи, старец Симеон благословил сготовить ушицу. Ну, Василий, перед Святыми Вратами кланяйся - земно. Нога твоя ступает на святую землю. Наш монастырь - Марфо-Мариинская обитель по духу-то, а официально - Спас-Преображение. Прямо тебе скажу: маммона у нас в небрежении. Живем мы бедно, но благодатью богаты. С паломников ни копейки не берем. Везде только кружки. Ежели пожелает, то опустит лепту, а если нет, то и так слава Богу. Нам дорога не его копейка, а его спасенная душа. Свечи у нас лежат покотом. Сам бери, сколько надо. Плата по совести. Пока ждем обеда, я тут людей на исповедь приму, а опосля панихиду отслужим.
Старец идет в келью, одевает епитрахиль, поручи и велит келейнику позвать "того непутевого мужика".
Входит нечесаный, с блуждающими глазами, какой-то потерявший лицо мужик и бухается батюшке в ноги.
- Батюшка Симеон! Великий я грех совершил и сам не знаю, как это вышло. Жена моя очень богомольная и все свободное время проводит в храме. Аборт когда-то сделала и вот отмаливает свой грех. И я, окаянный, возревновал ее к иерею-монаху и устроил ей дома большой и грязный скандал. Я бил ее, сорвал с шеи крест, топтал его ногами и плевал на него, а потом сам впал в бешенство сатанинское: катался по полу, изрубил топором всю ее одежду, поломал всю мебель и разбил в избе окна. Выскочил во двор и прикончил всю живность, что там была и даже собаку пополам. Выпил литр водки и отрекся от Христа. Вынес образ во двор и разнес его из дробовика. Жена с детьми убежала к родным. После этого я - пропал, совсем пропал. Хотел повеситься в сарае, но сначала решил сходить к тебе покаяться. У меня внутри в грудях все горит, вся внутренность ссохлась, кишки болят ужасно, язык покрылся черной коркой, есть ничего не могу, спать не хочу, смрад от меня пошел страшный, что люди от этой вони не могут находиться со мной в одной комнате. От тоски напала на меня крупная вошь. Я ее горстями обираю с себя, а она все больше плодится.
Старец все молча выслушал, время от времени крестясь и сказал:
- Сын погибели, трудный твой случай. И будет долгий путь покаяния и искупления этого тяжкого греха. Ты вновь распял кроткого Христа. Начни подвиг покаяния с крестоношения. Сзади к моей келье прислонен покаяльный крест. Он большой, тяжелый, кое-где и гвозди из него торчат. Раздевайся весь до белых исподников, взваливай на плечи оный крест, яко благоразумный разбойник, и неси его через семь окрестных деревень с плачем и криком: "Простите меня, люди русские, простите меня сына погибели!" На это у тебя уйдет трое суток. Собачки тебя покусают, мальчишки камнями покидают. Это - хорошо. Терпи на свою душевную пользу. А потом опять ко мне придешь.
Сидя на завалинке кельи, я с удивлением рассматривал прошедшего мимо босого, лохматого, в белых кальсонах мужика, со стенанием тащившего на спине могильный крест.
- Сполняю питимию, - сказал он мне.
Я сидел и размышлял. Вот если живешь в деревне и ходишь в единственный, какой Бог послал, храм, проблем нет. А вот в большом городе, как например, в Москве, где сейчас 300 храмов, возникает вопрос: в какой храм ходить? Если по принципу, который ближе, то можешь не всегда в точку попасть. Советов по этому поводу мне никто не давал, но я больше тянулся в такие храмы, которые никогда не закрывались, основательно не грабились и дотла не разорялись врагами Христовыми. Но все же и там мне было не по душе. Особенно претило концертное пение с его бесчинными воплями, при котором невозможно настроиться на благоговейное внимание к церковной службе, а еще мне не нравилась общая исповедь, после которой как пришел грешником, так и ушел. Стал я ходить по монастырям и монастырским подворьям. Мне бы зашорить себя и принимать все как есть, так нет же, подобно разборчивой невесте я браковал какую-то кисло-сладкую безмятежную монастырскую атмосферу, постные лица гладких монахов и монахинь, многоплотие архимандритов и наместников, клиническую чистоту помещений, множество ковров и цветов, изысканную барочность нарядных храмов. И еще я заметил много суетливо бегающих молодых людей в подрясниках, с озабоченными лицами и печалью в глазах. Все они были поджарые и быстры на ногу, и мельтешились с раннего утра до вечера.
И особенно меня поражало, что все силы этих послушников и трудников, и физические, и духовные, были растрачиваемы на приумножение материальных монастырских благ, на стремление часто непосильным трудом приумножить степень комфортабельности проживания в монастыре, бесконечное наружное украшательство. И все это делалось в ущерб духовному возрастанию и совершенствованию. А я, читая Евангелие, всегда понимал, что главное - максимально трудиться для получения духовного плода и минимально для угождения плоти: только-только чтобы ее прокормить, но не баловать и не нежить.
Старообрядческие угрюмые начетчики, с которыми я тоже свел знакомство на Преображенском кладбище, перебирая кожаные лестовки и ворочая древние, пудовые, с медными застежками книги, сами заросшие, как леший, власами и апостольскими брадами, пытливо смотря мне в глаза, говорили, что тело наше - Марфа, а душа - Мария, избравшая благую часть.
Все монастыри не похожи друг на друга, все они разные, в некоторых - братия, а в некоторых - братва, еще одной ногой стоящая в миру. Одни монастыри носят облик Марфы, другие - Марии. В монастырях Марфы на устах власть предержащих всегда одна и та же присказка: "Послушание выше поста и молитвы". За этой поговоркой нет высокого духовного авторитета. Эту поговорку выдумала рачительная Марфа со своей неистребимой заботой о чреве, чтобы оттеснить благочестивую Марию от поста и молитвы и возвратить строптивую, сидящую у ног Божественного Учителя, к кастрюлям и сковородкам. В этих монастырях трудннки, послушники и монахи с утра до вечера ломят разные разумные, а часто просто суетные послушания, для украшения, процветания и обогащения монастыря, то есть они приобретают внешнее, накопляют мирское, а о душе своей за неимением времени не заботятся. Гладкие наместники в хозяйственном раже, оглядев монастырские угодья строгим зраком, подгоняют и поощряют их, выделывая из них не постников и молитвенников, а послушных, покорных тружеников, которые к вечеру только и мечтают, как бы скорее добраться до койки, свалиться и храпеть в мертвом, тяжелом сне. Вот почему те, которые искали в монастыре духовной врачебницы, школы Христовой, бегут от рачительной Марфы на деревенские приходы да еще умножают аскетическое братство пустынников, которые положили в основу своей жизни слова Христа:
"В продолжение пути их пришел Он в одно селение; здесь женщина, именем Марфа, приняла Его в дом свой, у нее была сестра, именем Мария, которая села у ног Иисуса и слушала слово Его. Марфа же заботилась о большом угощении и, подойдя, сказала: Господи! или Тебе нужды нет, что сестра моя одну меня оставила служить? скажи ей, чтобы помогла мне. Иисус же сказал ей в ответ: Марфа! Марфа! ты заботишься и суетишься о многом, а одно только нужно; Мария же избрала благую часть, которая не отнимется у нее" (Лк. 10, 38-42).
Итак, от сытых монастырских коммун, где на трапезе поставляется жирный творог со сметаной, сладкие коврижки и чревосокрушительные пироги, которые я сам, грешник, вкушал и отваливался от стола с выпученными глазами ч настолько тугим чревом, что уже и для души-то едва находилось место... вот оттуда-то истинные Божий поклонники и молитвенники бегут в скиты, пустыни, на деревенские приходы, где припадают к обильной духовной пище, посту приятному и вожделенной молитве.
Отец Симеон оторвал меня от этих размышлений, и мы направились в храм, чтобы отслужить панихиду по новопреставленному рабу Божию Григорию. От Святых врат, вдоль всей главной монастырской аллеи стояли столы, лавки, столики, тумбочки и везде около них толпились люди и огрызками карандашей, сокрушаясь и воздыхая, писали на лоскутах бумаги свои грехи. Перед этим, в храме, припадающий на одну ногу, сухой, древний старец Кирилл целый час вычитывал им из старопечатного требника полный каталог всех несусветных грехов, которые кающиеся грешники записывали в тетрадки, а теперь здесь, на дворе, анализируя этот список и примеряя к себе различные соответствующие прегрешения, писали каталог собственных грехов. Исповедь походила на мытарства, которые их ожидали в мире ином, по исходе души от тела. А чтобы исповедь была крепче, для памятования смертного, иеромонахи и архимандрит были одеты в белые погребальные саваны, поверх которых на шеях висели епитрахили. Исповеди, что называется, были подноготные, и народ шел туда со страхом Божиим и трепетом, потому как изнуренные старцы, истязуя, добирались до самых сокровенных душевных глубин, вычерпывая оттуда пласты житейской греховной грязи, накопившейся за многие годы и не выходившей на общих исповедях, а только уплотнявшейся черным кольцом до сжатия души и сердца.