Страница 21 из 22
Необходимо также отметить, что во все тексты Симеона вкраплено огромное количество цитат, парафраз, реминисценций и аллюзий из Священного Писания, причем провести четкую грань между цитатой и простым намеком или полунамеком невозможно, так как тексты редко цитируются буквально, тем более в "Гимнах", где они подгоняются под определенный стихотворный размер: "Один (Иоанн Креститель)
взывает и проповедует всем, что одного ремня или ремешка обуви он не может развязать[68], другой же (Павел), когда взошел на третье небо и после этого был взят в рай... говорил: я слышал слова, которых не могу изречь[69], Бог же обитает в неприступном свете"[70]. В этом фрагменте 21-го гимна три цитаты, и ни одна из них не дается буквально; очевидно, все они приводятся по памяти, и притом автор гимна добавляет лишние слова: вместо "ремня" пишет "ремня и ремешка", вместо "Бог обитает" — "Бог же обитает".
Впрочем, такое отношение к тексту Священного Писания не является характерной чертой одного Симеона или особенностью поэтической речи: у большинства Святых Отцов библейские тексты чаще всего цитируются в пересказе. Это особая культура цитирования, свойственная тем эпохам, когда еще не существовало кавычек, когда одно и то же произведение надписывалось именами разных лиц или не надписывалось вовсе, когда при заимствовании чьего-либо текста — будь то отдельное выражение или целый трактат — не требовалось непременно ссылаться на автора.
Вот еще один пример — описание "погони" души за "убегающим" от нее Богом: "Я не обернулся назад, не проявил нерешительности, не замедлил бег... но всеми силами стал искать Того, Кого не видел, осматривая дороги и заборы, не явится ли Он где-либо. Обливаясь слезами, я расспрашивал о Нем всех, когда-либо видевших Его... пророков, апостолов и отцов, поистине мудрых...
Со слезами и великой скорбью сердца я упрашивал их сказать мне, где они некогда видели Его, или в каком месте, или как и каким образом? И когда они еще говорили со мной, я побежал изо всей силы и увидел Желанного моего"[71]. Эти необычные образы "поиска" и "погони", безусловно, отражают личный опыт святого Симеона, однако внешняя форма описания навеяла Песнью Песней: "Искала я того, кого любит душа моя, искала его и не нашла его.
Встану же я, пойду по городу, по улицам и площадям, и буду искать того, которого любит душа моя... Встретили меня стражи, обходящие город: «Не видали ли вы того, кого любит душа моя?» Но едва я отошла от них, как нашла того, кого любит душа моя; ухватилась за него и не отпустила его"[72].
Мы видим, как любовная тематика этой библейской книги, некогда вдохновлявшая Оригена и святителя Григория Нисского на аллегорические толкования, в которых стремление женщины к своему возлюбленному было переосмыслено как стремление души к Богу, вновь отозвалась в творениях великого мистика XI века.
Но говорить здесь о цитировании, так же, как и во многих других случаях, не приходится. Иногда кажется, что библейские образы не интересуют Симеона сами по себе и он воспринимает в Священном Писании только то, что созвучно его опыту. "Симеон производит впечатление человека, который не читает текст или даже фразу целиком: он воспринимает слово или образ, и этого достаточно для его в высшей степени поэтического и наделенного воображением духа", — говорит известный исследователь творчества преподобного Симеона Ж. Даррузес[73].
4.
ТЕКСТ ГИМНОВ В РУКОПИСНОЙ ТРАДИЦИИ Первым переписчиком гимнов преподобного Симеона был Никита Стифат, ставший учеником Симеона в возрасте 14 лет около 1015 года[74]. На страницах "Жития" Никита рассказывает о том, как ему было поручено заниматься переписыванием гимнов еще при жизни старца: "Пока блаженный старец был еще жив, он день и ночь описывал, вопреки своему желанию, то таинственное, что Божественный Дух доставлял его уму, ибо совершенно не было ему покоя от дышащего в нем и возбуждающего его Духа до тех пор, пока он не изложит письменно Его слова и свои внутренние переживания.
Он давал мне свои черновики, а я переписывал их на листы и свитки пергамента"[75]. Незадолго до смерти Симеон отправил Никите письмо, в котором просил ученика "переписать в тетради" его сочинения, то есть заняться их изданием[76]. Однако Никита, который был еще молод и "неискусен в разумном познании" не понял просьбу Симеона и не сумел выполнить ее.
Лишь спустя 16 лет он вспомнил о завещании учителя и решил заняться его рукописями[77]. Это произошло, согласно И.Озэрру, около 1035 года[78].
Большая часть рукописей преподобного Симеона, как пишет Никита, хранилась в течение 13 лет у одного из почитателей Симеона, и все эти рукописи были затем переданы Никите. Ему была возвращена даже "одна небольшая рукопись, которую продали отдельно от других сочинений"[79].
Никита разыскивал все, что осталось от его духовного отца, в том числе черновики и наброски, а затем снимал с них копии. Но возникает вопрос: сохранял ли Никита в неприкосновенности авторский текст или позволял себе при переписке редактировать и "улучшать" его? Каков объем редакторского вмешательства Никиты в текст Симеона?
Ответить на этот вопрос определенно вряд ли удастся, так как до нас не дошли ни автографы Никиты, ни, тем более, автографы Симеона: самые ранние из имеющихся манускриптов относятся к XIII в.
, и лишь один 21-й гимн сохранился в рукописи XII в.[80] Сам Никита ответил бы на поставленный вопрос отрицательно — он называет себя только переписчиком-копиистом. Как бы в подтверждение точности переписки он рассказывает о видении своего ученика Иоанна, который однажды ночью увидел преподобного Симеона, в то время давно скончавшегося: Симеон стоял возле Никиты, переписывающего его рукопись, указывал рукой на отдельные места текста и объяснял их[81].
Если это свидетельство Никиты не может служить гарантией точности его переписки, то оно, по крайней мере, убеждает в том, что он не стремился сознательно искажать текст.
Мнения исследователей по поводу объема редакторской работы Никиты Стифата расходятся. Архиепископ Василий считает, что корпус сочинений Симеона, вышедший из-под пера Никиты, "во многом отличается" от предыдущих изданий[82].
Известно, что Никита находился под большим влиянием Дионисия Ареопагита — это влияние просматривается во всем, что он написал: в его трактатах "О мысленном рае", "Об иерархии", "О душе"[83], в трех сотницах "Деятельных, естественных и гностических глав"[84], а также в "Житии" Симеона и в предисловии к его Гимнам.
В предисловии Никиты имеется девять цитат из Ареопагитского корпуса, восемь из трактата "О Божественных именах" и одна из "Церковной иерархии"[85]. Заглавие сборника Гимнов, данное Никитой, тоже отмечено влиянием Дионисия, о чем говорилось выше. На основании этого исследователи предполагают, что Никита должен был приводить текст Симеона в большее соответствие с доктриной и терминологией Ареопагита. Б.
Френо-Жюльен обращает внимание на то, что во второй части центурий Симеона встречается больше терминов Дионисия, чем во всех остальных произведениях Симеона вместе взятых. Он не исключает "редакторскую работу" Никиты, однако оговаривается, что прямо доказать подстановку со стороны последнего нельзя[86].
Все же мы должны констатировать, что попытки определить объем вмешательства Никиты в текст Симеона являются не более, чем гипотезами, так как текстологических свидетельств этого вмешательства нет и разговор о нем является беспредметным.
Нам кажется, что благоговейное отношение к своему учителю не позволяло Никите Стифату вносить существенные исправления в текст его сочинений, за исключением, может быть, явных описок или некоторых (хотя далеко не всех) ритмических неровностей.
Что касается дальнейшей судьбы рукописного наследия Симеона, то можно говорить о постепенной трансформации текста вплоть до первого печатного издания в 1790 году.
В руках Кодера оказалась рукопись, датируемая 1105 г. и содержащая, помимо произведений Максима Исповедника, которые составляют ее основную часть, еще и 21-й гимн Симеона[87]. Если учитывать, что Никита Стифат умер около 1090 года[88], то эту рукопись отделяет от его жизни не более четверти века. Кодер, сравнивая текст 1105 г. с текстом XIII в., отмечает довольно существенные исправления, сделанные переписчиком XIII в.
Все они в основном касаются метрики гимна. Если во многих стихах Симеона акценты проставлены нерегулярно, то переписчик XIII в. так трансформирует текст, чтобы максимально приблизить политический стих Симеона к "нормальному типу". Эта тенденция, по замечанию исследователя, к концу византийского периода "приведет к утомляющей монотонности политического стиха"[89].