Страница 76 из 81
510
Слова «душевный», «духовный» и прочие выражения того же ряда, к сожалению, слишком патетичны и расплывчаты; все же рискнем прибегнуть к этим словам, пытаясь прояснить их в самом процессе употребления. Все мы понимаем обращенный к поэту призыв Верлена: «Возьми красноречие и сверни ему шею!» Ни грек, ни восточный книжник, ни византиец его не поняли бы. Господство «души» в нашей поэзии есть то, что решительно мешает нам отождествить поэзию и риторику и даже побуждает мыслить их как вещи несовместимые. Эллины в принципе отождествляли сущность поэзии и сущность риторики; когда Платон в своем «Федре» нападает на риторику, он бранит ее отнюдь не за «рассудочность», мешающую душе, но за безрассудство, за неразумное внушение, мешающее духу. Риторика в высшем смысле слова едва ли не совпадает с сущностью античной ивизантийской поэзии, не исключая предельных ее вершин. Но проникновенную пронзительность текстов вроде «Книги Иова» также не следует смешивать с нашей «душевностью». Критерием и здесь может служить элоквенция, носящая в Библии особые черты, отличные отгреческой риторики, но ничуть не менее «сухая» и «рассудочная». Какраз в «Книге Иова» отточенная притязательность словесной формы, остроумие, острословие, вкус к спору, состязанию и сарказму доходят до предела и празднуют доподлинный праздник.
«Сердечности» это не мешает (как не мешает ей чистейшая риторика византийской церковной поэзии).
511
По сообщению Тацита, Юлий Агрикола «неоднократно рассказывал, что в ранней молодости предался бы изучению философии с непозволительным для римлянина и будущего сенатора жаром, если бы благоразумие матери не охладило пыл его горячей души» (Agricola, 4, пер. А. С. Бобовича, в кн.: Корнелий Тацит. Сочинения в 2-х т. Т. 1. Л., 1969. С. 329). Вот римская точка зрения: будущему человеку дела хорошо быть знакомым с философией, будь то ради нравственной ориентации или ради общей культуры, но для него «непозволительно» изучать философию со страстью. На исходе античности римские и греческие воззрения еще раз выявились в оценке почестей, оказанных Юлианом Отступником его учителю философу и магу Максиму. Для Ливания, говорящего от лица греческой культуры, император, выходящий из сената навстречу учителю, — трогательное и возвышенное зрелище: «Юлиан, вскочив со своего места среди сенаторов, побежал к двери, как Херефонт к Сократу (…) всем показывая и возглашая своим поведением, что мудрость благороднее царской власти (…) Что же все это значило? Он не только, как и можно подумать, отплачивал за учение, но и призывал к учению молодежь по всему свету, — да и стариков, добавил бы я, коль скоро и старцы устремились к наукам» (Libanii oratio XVIII, 155–156). Воображению Ливания предносится, так сказать, вселенский апофеоз школы.
Иначе смотрит на дело Аммиан Марцеллин, исходящий из идеала римской государственности: он осуждает поведение столь любимого им Юлиана, находя, что император просто забылся и уронил себя (Ammiani Marcellini Res gestae XXII, 7).
512
Для контраста можно вспомнить, что пришельцы из Западной Европы еще в XII–XIII вв. воспринимали Византию как смешной мир грамотеев (ср. Каждан А. П. Книга и писатель в Византии. М 1973. С. 43).
513
Pirke 'Abot IV, 1.
514
Слово «мист» (ц-Ьоттц;, в традиционном славянском переводе — «таинник») вошло прямо из лексикона языческих мистерий в лексикон христианской церкви. Климент Александрийский говорит о крещаемом: «Господь напечатлевает печать на своем мисте» (Clementis Protrepticus 12 // PG 8. Col. 241 А). Монах, по выражению Григория Назианзина, есть «мист сокровенной жизни Христовой» (Gregorii Nazianzeni carmen II, 2 // PG 37. Col. 1455 А). В Акафисте Богородица названа «таинницей неизреченного совета» — Trypanis C.A. FourteenEarly Byzantine Cantica (WBS V). Wien, 1968. P. 31.
515
Ср. выше главу «Знак, знамя, знамение».
516
Параллель тем более правомерна, что неопифагорейцы и неоплатоники поздней античности видели в текстах орфиков, Платона и других своих авторитетов непогрешимое божественное откровение, стоящее вне критики. Юлиан Отступник в своих попытках создать языческую церковь противопоставлял это откровение библейскому. Ср. Geffken Jo. Der Ausgang des griechischrfimischen Heidentums. Heidelberg, 1920, passim.
517
Cp. Schwartz E. Griechische Geschichtsschreiber. Leipzig, 1959S. 495–598.
518
Luciani De morte Peregrini, 13.
519
Palladii Vita Ioannis Chrysostomi 12 // PG 47. Col. 44.
520
Разумеется, в античном смысле этого слова, лишенном пейоративного оттенка.
521
Athanasii Epistola encyclica 6 // PG 25. Col. 246 С.
522
Constitutiones Apostolicae V, 7, 24.
523
Можно вспомнить уникальную статую Ипполита Римского в Латеранском музее в Риме, относительно которой существует мнение, что она представляет собой переделку античной статуи философа, осуществленную, чтобы увековечить память этого епископа и писателя III в.
524
Ср. Gerke F. Der Sarkophag des Iunius Bassus. Berlin, 1936.
525
Ио. 1, 38.
526
Там же. 1,49.
527
Там же. 3, 2.
528
Map. 9, 5.
529
Мат. 26, 25; там же. 26, 49.
530
Ио. 7, 15.
531
Мат. 7, 29; Map. 1, 22.
532
Мат. 4, 23; там же. 9, 35.
533
Ио. 7, 14.
534
Map. 10, 1.
535
Ио. 3, 2.
536
Мат. 22, 23–45.
537
Лук. 5, 33–39.
538
Мат. 23, 8.
539
Athanasii De incarnatione Verbi XII, 5 // PG 25. Col. 117 B.
540
Втор. 8, 5.
541
Gregorii Nysseni Vita Moysis 45 // PG 44. Coi. 316 С
542
Theodoreti Cyrrensis De Sancta et Vivifica Trinitate II // PG 75.Col. 1161 С
543
В традиционном переводе (славянском и затем «синодальном») — «детоводитель». С этой символикой связано заглавие трактата Климента Александрийского «Педагог», который вообще представляет собой яркий пример «педагогического» понимания взаимоотношений Бога и человека. «Воспитатель наш — святой Бог Иисус, Слово, наставляющее все человечество, сам человеколюбивый Бог есть воспитатель» (Paedagogus I, 7, 55).
544
Гал. 3,24–25.
545
1 Кор. 13, 10–12.
546
Евр. 5, 12–14.
547
Barhadbesabba Arabaya, eveque de Halwan. Cause de la fonda-tion des ecoles. Ed. A. Scher. PO 4. P. 319–404.
548
Пигулевская Н. История Нисибийской академии. Источники поистории сирийской школы // ПС 17 (80). Л., 1967. С. 90—109, особенно 93–96.
549
Barhadbesabba Arabaya. Cause de la fondation des ecoles.P. 345–362.
550
Втор. 8, 2–5.
551
Имеется в виду роль Иоанна Предтечи как посредника между Ветхим и Новым Заветом, авторитетно отождествившим Христа с тем, кого предсказывают библейские пророчества.
552
Barhadbesabba Arabaya. Cause de la fondation des ecoles. P. 367—368
553
Ibid. P. 378–381 (о Феодоре Мопсуестийском) и др.
554
Ibid. P. 393.
555
Ср. Гас паров М.Л. Античная литературная басня (Федр и Баб-рий). М., 1971.
556
Aeliani De natura animalium I, 4.
557
Ibid. VI, 61.
558
Ibid. VI, 34.
559
Adamantii Sophisti Physiognomonica I, 5 // Scriptores physiogno-monici Graeci et Latini I, 396 Foerster.
560
Procopii Caesariensis Historia arcana VIII, 13–21.
561
Характерен анекдот, передаваемый автором схолий к сатирамПерсия: «Естествоиспытатель Зопир распознавал по лицам людей ихнравы. Придя к Сократу, он сказал ему: "Ты похотлив". Алкивиад рассмеялся; ученики вознамерились нанести ему оскорбление, ибо он оскорбительно говорил об их учителе. Сократ сказал: "Не трогайте его, я и впрямь похотлив; но в моей власти — побеждать и самоё похоть"»(Ad Persii satiram IV, 24; ср. также Ciceronis Tusculanae disputationesIV, 37, 80; eiusdem De fato V, 10). О философской разработке мотивапреображающего «обращения», предвосхитившей христианскую разработку того же мотива, см. Nock A.D. Conversion. The Old and theNew in Religion from Alexander the Great to Augustine of Hippo. Oxford,1933.
562
Pseudo-Cyrilli De Trinitate 15 // PG 77. Col. 1152 D.
563
dementis Alexandrini Paedagogus I, 9 // PG 8. Col. 341 A.
564
Например, dementis Alexandrini Stromata VII, 10 // PG 9. Col.481 A; Origenis In Ioannem II, 20 // PG 14. Col. 149 C; Basilii EpistolaeCCXXIII, 5 // PG 32. Col. 829 B; Philostorgii Historia Ecclesiastica I, 6//PG65.Col.464B.
565
Theodoreti In psalmum XLVII, 1.
566
Пер. С. В. Поляковой. — В кн.: Византийские легенды. Л., 1972.С. 94.
567
Мат. 25, 33.
568
Тема всей античной лирики, в особенности со времен эллинизма, — циклическая по своей глубинной сути череда состояний души, каждое из которых не имеет никакой «цели» (ср. анализ «маятника лирического движения» в одах Горация у М. Л. Гаспарова — в кн.:Квинт Гораций Флакк. Оды. Эподы. Сатиры. Послания. М., 1968.С. 17–22). Когда тот же Гораций сознается, что в Риме тоскует по деревне, а в деревне — по Риму, это не только насмешка над собой, но одновременно констатация некоего психологического цикла, соответствующего человеческой природе (Sermones II, 7, 28). Для контраста можно вспомнить слова Августина, что по кругу человека водитбес (De civitate Dei XII, 14, 11. P. 532 Dombart). Конечно, в тех жанрах, которые ранневизантийская литература унаследовала от античной, например в эротической эпиграмме, могла по-прежнему господствовать психология настроения.