Страница 2 из 3
Вот теперь ясно, что разъяренный гневом совершает поступки без разума и подобен слепому: этот помрачен тьмой, а он безумием, и не знает, куда идет и что делает. Какой врач и какое врачевство может исцелить такую слепоту? Может незлобие, любовь и благодеяние того, на которого гневливый напрасно разъяряется. Гневливый, видя, что тот, на которого он гневается, не только не гневается взаимно, но даже проявляет особенную любовь и побеждает зло добром, перестает гневаться и стыдится самого себя, познавая свой грех и неповинность другого.
Так было между гневливым Саулом и незлобивым Давидом. Желающий может прочесть об этом в первой книге Царств, я же приступлю к чуду добродетели.
Если кто имеет какого-либо недруга, гневающегося и напрасно ярящегося на него, он же, любя своего врага и благодетельствуя ему, превращает его из недруга в друга и из гневного в любящего, то такой просвещает слепого. Он отнимает от умных очей его безумное помрачение и делает его видящим и познающим свой грех, познающим то, что он гневается на неповинного.
Итак, любящий врага своего — это чудотворец, просвещающий слепого.
Любящий врага своего превращает в тишину волнующееся море, ибо гневливый муж назван Златоустом морем, возмущенным ветрами. Как волнующееся море выбрасывает на сушу все трупы, находящиеся в нем, так и гневливый в своей ярости выводит наружу, подобно трупам, все тайны друга своего, мечет их пред очами, обличает и обесчещивает.
Кто утишит такое море? Только тот, кто уничтожит причину волнения. Море не волнуется, если не поднимутся ветры и буря. Утихнет бурный ветер — исчезнет и волнение моря. Если гневливый муж, по Златоусту, есть море, возмущаемое ветрами, то этими ветрами, возмущающими сие море, являются пререкания, ссоры и противления. Прекрати пререкания и ссоры, отстань от противления, отними причину волнения — и ты увидишь море, волнение которого утихло.
Поскольку же любящий своего врага не прекословит, не ссорится, не противится и таким образом уничтожает причину волнения таинственного моря своего недруга, то, следовательно, любящий врага своего — это чудотворец, превращающий море в тишину.
Любящий своего врага угашает огненную силу, ибо враждебный гнев в человеке как огонь, попаляющий дубравы, как пламя, пожигающее горы (Пс. 82, 15). С одной стороны, высоту своих добродетелей, с другой же — доброе имя и добрую славу ближнего своего он сжигает, уничтожает и как бы превращает в пепел. Разгоревшийся огонь погашается двумя способами: во-первых, водой, а во-вторых, разбрасыванием вещества, сжигаемого огнем.
Гнев враждебника погашается подобными же способами: во-первых, молчаливой кротостью, как водой, а во-вторых, снисхождением, как разбрасыванием горящего вещества.
Молчаливая кротость подобна той тихой Силоамской воде, которая течет без шума, без звука, как говорит Исаия: Воды Силоама, текущие тихо (Ис. 8, 6). При тех тихих водах был помазан на царство царь Соломон, и были те воды знамением тихого и кроткого его царствования, ибо он своей кротостью и тишиной ни в ком не возбудил гнева против себя. Кроткий и тихий муж, не подающий повода для гнева, не только не зажигает огня вражды, но и зажженный погасит, согласно словам Златоуста: "Нет ничего сильнее кротости".
Как вода погашает загоревшийся огонь, так и слово, сказанное с кротостью, погашает душу, горящую гневом сильнее огненной печи.
Снисходить же к гневающемуся и ярящемуся и удаляться от очей его — это значит, как бы разбрасывать горящие дрова далеко друг от друга, чтобы каждое в отдельности полено легче погасло. Поэтому-то апостол и поучает, говоря так: Дайте место гневу (Рим. 12, 19),— то есть снисходите, уступите, удалитесь немного от гневного лица. Святой же Василий Великий, спрашивая, что значит: Дайте место гневу, — отвечает: "Не противьтесь злому (Мф. 5, 39)
, или же так: когда преследуют вас в этом городе, бегите в другой (Мф. 10, 23)".
Также и святой Григорий говорит: "Гневных мы лучше всего исправляем тем, что в момент возмущения их гневом мы уклоняемся от них". Святой же Амвросий возглашает: "Оружие праведного заключается в том, чтобы победить, уступая, подобно тому, как искусные в стрельбе имеют обыкновение, убегая, сильнее ранить преследующих их". Поскольку же любящий своего врага гасит яростный огонь гнева своего недруга молчаливой кротостью, как водой, и снисходительностью, как разбрасыванием горящего вещества, то, значит, он чудотворец, погашающий огненную силу.
Любящий своего врага превращает горечь в сладость, как Моисей Мерру: пришли сыны израильские в Мерру и не могли пить воды в Мерре, ибо она была горькой (Исх. 15, 23). Полна горечи и вражда человеческая, почему апостол и увещевает, чтобы удалилась от нас всякая горечь. Какая же это горечь? Он сам объясняет: Раздражение и ярость, и гнев, и крик, и злоречие — та горечь, — говорит, — со всякою злобою да будут удалены от вас (Еф.4,31).
Какую же кто может найти сладость в душе, огорченной гневом? Горька мысль, проникнутая злобой, горько досаждающее слово, укоряющее, обесславливающее, горько и начинание всякого дела, которое озлобляет не столько ближнего, как себя самого, подобно начинанию тех, которые совещались не есть ничего, пока не убьют Павла (Деян. 23, 14). Чем может усладиться такая враждебная горечь?
Чем усладилась Мерра, мы знаем: Моисей возопил ко Господу, и Господь показал ему дерево, и он бросил его в воду, и вода сделалась сладкою (Исх. 15, 25). Но какое то было дерево, ни мы не знаем, ни толкователи не догадываются.
Одни из еврейских раввинов говорят, что то дерево называлось "аделфа", которое по природе своей было горько и смертоносно. Бог, желая явить большее чудо в услаждении меррских вод, повелел положить горькое в горькое, смертоносное в смертоносное, противное врачуя противным, подобно тому, как впоследствии и пророк Елисей солью исцелил бесплодные воды (см. 4 Цар. 2, 21).
Другие же говорят, что Бог не дал никому знать, какое то было дерево. По природе же своей оно было столь сладко, что своей сладостью оно могло превратить горечь вод в совершенную сладость, принимая в себя ту горечь, а сладость свою отдавая из себя водам. Это свое мнение они подтверждают словами Сираха, который говорит: Не от дерева ли вода сделалась сладкою, чтобы познана была сила Его? (Сир. 38, 5)
, — то есть, как говорят эти толкователи, сила сладости того дерева, не известная никому ни прежде, ни потом, была познана только в одно то время. Не согласуются толкователи относительно того дерева и не знают твердо, горько ли оно было, или сладко.
Мы же твердо знаем то, что Мерра вражды и гнева человеческого может усладиться не горьким древом, но только сладким. Деревом, сладким здесь духовно можно назвать сладкое, доброе слово, сказанное ненавидящему, или же творение добра, являемое по отношению к ненавидящему. И то, и другое поистине услаждает враждебную горечь. О слове говорит Приточиик: Кроткий ответ отвращает гнев (Притч. 15, 1)
, а о творении добра некто боговдохновенный советует в Патерике так: "Если узнаешь, что брат твой гневается на тебя, то пошли ему какой-либо дар".
Поскольку же любящий своего врага говорит ему и о нем доброе слово, по силе своей делает ему добро, благодетельствует, принимая как бы в себя горечь его вражды, терпеливо нося ее на себе, а сладость своей любви вливая в него, и таким образом горечь его гнева превращает в сладость дружбы и любви, то, следовательно, любящий своего врага — это чудотворец, превращающий горечь в сладость.
Любящий своего врага изгоняет беса от человека, ибо всякий гневающийся, враждующий против своего брата и мстительно ярящийся подобен бесноватому, и поистине бывает бесноватым. Святой Златоуст вспоминает то, что видел своими очами: некто, разгневавшись, чрезмерно разъярился и от той чрезмерной ярости стал бесноватым. Также и древний врач Гален вспоминает, как он своими очами видел еще во время своего детства, что некий человек старался поскорее открыть ключом двери комнаты, но от большой поспешности не мог сделать этого.
Долго ворочая ключом туда и сюда и будучи не в состоянии открыть, он так распалился гневом, что начал зубами кусать ключ и сильно толкать двери ногами, а потом в бешенстве упал, начал оцепеневать и истекать пеной. Видя это, отрок Гален положил себе законом никогда не гневаться и не яриться.
Подобное этому вспоминает венгерский летописец под 1690 годом. Князь венгерский, по имени Матфей Корвий, в праздник Входа Господа в Иерусалим повелел принести на трапезу ему свежих фиников, доставленных ему из Италии. Когда же их не оказалось, ибо слуги домашние тайком их съели, то он распалился такой яростью, что тотчас постигла его болезнь апоплексия: он упал на землю, как бесноватый, и умер, издавая страшные крики.