Страница 14 из 15
А как «там»?
Тут один вопрос прежде всего возникает. Говорили мы в собирательном смысле о русских европейцах. Можно ли так говорить о русском народе, даже прошедшем опыт революции? Это — громадной важности вопрос, ибо ответ на него определяет духовную природу нашей революции.
Что революцию сделали русские европейцы, в том сомнений нет, как применительно к октябрю, так и применительно к февралю. Но как нужно оценить, как грех ума, или как грех воли вот то движение, которое приняло и пронесло революцию? Другими словами: революция то или бунт? Бунтарство относительно легко смывается покаянием, как то показала вся Русская история. Не то — противление революционное, взрывающее святые основы жизни намеренно, святыню делая сознательным объектом своей ниспровергательной деятельности. Что же перед нами — в том, как приняла Россия революцию: сочувствие ей, попустительство ей, или использование ее для бунтарства безответственно-стихийного?
Есть основания думать, что — в отличие от движения 1905-1906 гг. — незначительна была в 1917-1918 гг. активность намеренно-революционная. Характерная особенность этого судьбоносного момента: непротивление. Не только то было попустительство, но именно и некое умывание рук, граничащее порой с параличом воли. То было некое нейтральное состояние духа, когда человек как бы сам не знал — где правда и на какую сторону ему надо становиться. И самое бунтарство было, опять-таки по сравнению с 1905- 1906 гг. какое-то вялое, лишь постепенно входящее в силу. Одно можно сказать с достаточной уверенностью: преступление революции относительно небольшим меньшинством было совершаемо с заранее обдуманным намерением. Степень же виновности широких масс под вопросом стоит, поддающимся разрешению Одним Богом.
Впрочем, вопрос теряет свою жизненность: вымирает поколение виновников революции. Этот факт сам по себе свидетельствует, что в глазах Божиих на всех ложится вина, как бы ее нюансы ни квалифицировать. Под углом зрения оценки сил, способных активно вложиться в дело ликвидации революции, эти поколения почти окончательно сброшены со счетов. Речь может идти только о новых поколениях.
То, что они все русские европейцы, об этом спору быть не может. Печать западного отступления, в предельно-худшей его форме, легла на них всех, прошедших жизненную школу большевизма. Но, как это ни парадоксально звучит, именно это обстоятельство, то есть то, что большевицкую школу европеизации они прошли, дает основание и положительно смотреть на них. И это по двум основаниям. Во-первых, отступление явлено им в форме неприкровенного омерзительно-гнусного зла. Во-вторых, печать его наложена на них принудительно.
Сопоставление просится с Петровской реформой, как с начальным этапом того процесса, который завершен большевиками. Элементы насильственности были и в реформе Петра, как были в ней и элементы бесчинства: семечко большевизма тут было. Внутренняя необходимость реформы, как акта самосохранения, не доходила до сознания масс. Русский народ пассивно претерпевал реформу, которая принуждала его в какой-то мере стать русским европейцем, задевая, более или менее грубо, здоровый церковный консерватизм. Внешнее претерпевание насилия то было — с сохранением своей исходной церковной природы. Но, как мы отмечали в своем месте, даже и восторженное принятие реформы не означало еще подпадания под грех отступления: поверхность сознания задевало только западничество. То первая буква нашего европейского алфавита. Посмотрим теперь на последнюю — самую последнюю, оставив без внимание не только «февраль», во всем многообразии явленных тогда энтузиастов революции и ее добровольцев, но и попутчиков «октября», выброшенных за борт, как только сыграли они свою подсобную роль. Возьмем нашу революцию в ее завершительной стадии: стопроцентного коммунизма. Что явил он собой для Русского народа?
Насильственное подчинение некой совокупности мер, превращавших всех и вся в материал, безгласно подлежащий использованию для достижения цели, ведомой только правящей головке; цели, народу абсолютно чуждой и ничего общего не имевшей с интересами государства — вселенской задаче: подчинения всей вселенной той же бессмысленной совокупности мер насилия и террора. Оставим пока без внимания ту политику подкупа и натравливания, которая, потакая страстям и вожделениям отдельных групп, в конечном счете и их самих топила в общей массе подневольных жертв системы. Всмотримся в систему насилия.
То — нечто беспримерное в истории человечества. То — насилие, лишенное всякого предметного значения, с одной стороны, и всякого проявления человеческих чувств, с другой: насилие холодной машины, своим назначением имеющей раздавить человека, и в материальном, и в физическом, и в душевном, и в духовном смысле. Вот чем Европа, в конечном счете, обернулась для русского европейца! Вот какой лик обрела императорская Россия, поскольку она до конца, до полной завершенности, явила свой западнический лик, упразднив до конца, до полного уничтожения свой лик церковно-православно-русский. В такой законченности было явлено здесь «западничество», что ни Западу нельзя было показать этой России, ни России разрешить хотя бы одним глазком заглянуть на Запад. Запад нельзя пугать перспективой, его ожидающей на его собственном пути, а России нельзя было показывать земного рая западной действительности, чтобы не изымать из тупой подавленности, в нее внедренной. Ничего не было оставлено русскому народу — не только святого, но и живого. Церковь, семья, собственность, общественность, наука, искусство, право, порядок — все отчуждено и раздавлено. Отчуждено и раздавлено самое время. Упразднено самое элементарное, животное чувство безопасности.
Будь ты в тюрьме или дома — если можно назвать «домом» оставленное человеку обиталище — ты всегда и везде под угрозой в любой момент оказаться жертвой неизвестно каких испытаний, вплоть до самых страшных, неслыханно утонченных пыток. Вот, повторяем, чем обернулась Европа для Русского человека.
Можно ли говорить о том, что почвенный русский человек, такой школе подвергшийся, стал действительно русским европейцем? Можно ли говорить о том, что и уже сложившийся раньше русский европеец, такой школе подвергшийся, таковым остался? Не стал ли он новыми глазами глядеть на ранее его пленявший европейский Запад? Не следует ли думать, что благоприятная создавалась атмосфера для того, чтобы могла родиться спасительная реакция против западничества, ставящая в уметы его соблазны и в привлекательнейшем свете рисующая былой родной дом? Не должна ли зарождаться в русских людях благодатная настроенность блудного сына?
Так это. Но два обстоятельства неблагоприятных надо учитывать.
Об одном мы только что мельком сказали. Да и сейчас только коснуться можем мы его, ибо говорить о нем обстоятельно значило бы подвергнуть исследованию все зигзаги советской тактики применительно ко всем сторонам жизни. Это — приобщение к греху революции русских людей всеми видами террора, дрессуры, подкупа, развращения, подстрекательства и распадения всяческих страстей. Это — поистине сатанинская лукавнующая обработка сознания подпавших власти советской сатанократии русских людей, изо дня в день, из года в год над ними производимая.
От «столыпинских дворян», спровоцированных на раздел земель соседствующих помещиков, до первоиерарха, склоненного на то, чтобы на путях «легализации» упорядочить взаимоотношения Церкви и советской власти; от деятелей искусства всех родов, согласившихся себя отдать под покровительство советской власти, до офицерства, дисциплинирующего, согласно традициям царского времени, советскую армию; от ученой братии, свои профессиональные знания поставившей под контроль и указку коммунистических неучей, до предпринимательской элиты, отстоявшейся и сохранившейся в бурю революции и провокационно вызванной на поверхность изо всех слоев населения пресловутым НЭПом; от легкомысленно-развязной молодежи, втянутой в кощунственные процессии и худшие того же типа действия, до солидных педагогов, бюрократов, торговцев и крестьян, все усилия употреблявших на то, чтобы попасть в тон режима и оказаться для него приемлемыми и полезными; от идеалистически настроенных интеллигентов, склонных в советском зле распознать зерна способного прорасти добра, до профессионалов всех специальностей и мастей, стремившихся стилизовать советскую тактику, как темный начальный период какого-то светлого строительного будущего — все, за малыми исключениями, были не просто, как материал, перемолоты машиной большевизма и насильственно сведены к пассивной однозначной массе безгласных рабов, а были умело диффиренцириованы и,