Страница 47 из 52
Наверно, все-таки рев русского скота, умирающего от голодной смерти, что-то значит. Может, оттого-то вот мы, забывшие молиться и плакать о грехах, ещё предохраняемся от нашествия хотящих нас погубить их устрашающим ревом.
Житие русских детей
Помню, когда раз во время богослужения я как-то вспомнил о двенадцатилетнем мальчике, убитом во время голода за нашей деревней. Я долго плакал о нем и не мог успокоиться. Вспомнилась мне и расстрелянная царская семья, убитый мальчик царевич Алексий. Вспомнился мне и младенец у моей сестры, умерший за пазушкой, когда она безнадежно искала пропитание.
А сколько детей умерло мученической смертью мне неизвестных? Не их ли святыми слезками мы живем?
Все младенцы, все дети убиенные на русской земле, помолитесь Вы о нас, грешных, да Господь помилует Русскую землю, да прекратятся на ней аборты, убиение нерожденных детей.
От Ирода умученные, вразумите вы других иродов, больше не мучать, не терзать русскую землю.
Житие моего народа
Развратился сейчас мой народ: пьянствует, развратничает, ворует, обманывает. Его осуждают многие, и даже ненавидят, но я не могу его судить.
Я видел как-то пьяницу, он входил молча в вагон, его все толкали, обзывали всякими словами, он покорно всё принимал, не огрызался, но я взглянул в его глаза и увидел, что и он сам себя осуждает и потому принимает всё покорно.
Другие пьяницы огрызаются, а этот не огрызался. И вспомнил я, что пьют от отчаяния, от великого горя или от пустоты в душе. Ведь их всех безжалостно обворовал атеизм, и пьяницы на Русской земле все великомученики, безблагодатные пусть, но от этого и страшнее мучения.
Потом этого пьяницу все-таки вытолкали, он чуть не попал под автобус, и вот тут-то все всполошились и пожалели его.
А сколько пьяниц валяется на улицах, мочит их дождь или запорашивает снежок. Раз около полузамерзшего я остановился, стал его толкать — никаких движений, на лице лежит снег и не тает. Ко мне присоединилась женщина, та энергичнее стала его трясти. Вдруг он заворочался. Ещё присоединились, растолкали, довели до метро. Что-то он пытался произнести, вроде: "Волк, волк..."
Да, многие теперь на положении волков, их истребляют, как и тех, но никто не жалеет их.
А развратники, которые нашли в этом смысл... Мне вспоминается не это, а когда они уже никому не нужны, все их обходят, и они как должное принимают муки за свои грехи.
А как русских крестьян целыми семьями вывозили из насиженных мест и оставляли замерзать или умирать от голода. Немногие из них выжили.
А как дворян истребляли, расстреливали. Рассказывают, Великая княгиня, сброшенная в шахту и расстреливаемая, всё никак не умирала и пела "Воскресение Христово видевше".
А сколько вообще расстреляно, сколько уморено в лагерях, сколько погибло на фронте с ничего незначащим криком. Умирали, а за что? Чтоб их дети мучались?
Господи, не могу судить мой народ, не суди его и Ты. Прости его за муки, вольные и невольные. Великомученик мой народ — он свят. Он кается в своих грехах, я не раз слышал:
— Какие мы люди теперь...
Ты смиренным даешь благодать. Дай благодать моему народу, очисти его, убели. Да будет свят! А я дерзну назвать его святым, великомучеником, память ежегодно исполняется 7 ноября нового стиля. Новый праздник русских святых, в земле российской просиявших.
Тропарь. Вси святии мученицы в земле российской просиявшие, изгоняемые и расстреливаемые, удушаемые и замученные, в голоде, холоде, наготе дни свои скончавшие, молите милостивого Бога да подаст Он нам Свою благодать припасть к Его стопам и очиститься от всех грехов, на нас безбожным временем наложенных, и да поможет Он нам всем победно достигнуть вечного упокоения от всех трудностей в Царстве Небесном.
Житие моего преподавателя
Он только что умер, ещё сегодня четвертый день, а уже его хочется занести в книгу святых.
Не знаю я его жизни, он был постоянно мятущимся, ищущим, всё раздавал, как только приобретал, не смотрел кому и сколько.
Я с ним не во всем соглашался, он не отстаивал свои взгляды. "Ну, ладно, ну, ладно", — повторял он. Иногда принимался ругать, безжалостно трепля за подбородок слушающего, это не только меня. Упирал на послушание и смирение. Но, видя, как у нас всё разваливается, ругал высшую иерархию: доколе?
По натуре был робок, кажется всего боялся, но вдруг переступал порог робости, жадно тянулся к запрещенной литературе, кричал:
— Пора прекратить калечить людей! — потом снова робел, плакал:
— Вы уж простите меня.
Ко всему и всем у него было дело, во всё вникал, спешил сделать больше. Всё не хватало жизни, хотя его Бог наградил долголетием, восемьдесят три года прожил. Вот бы еще немного, а силы сдавали.
И в таком состоянии всех выслушает, поплачет вместе. Духовник был незаменимый. Причащая на дому, под подушкой у больного оставлял деньги.
Помню последний мой разговор с ним:
— Ну, расскажи, — обратился он ко мне, и тут же начал читать мораль.
Прислушиваясь к возражениям, соглашался, радовался самому малейшему доброму делу. Горел! — вот что определенно остается от него, и угасая, тоже горел.
Рассказывают, что уже в полузабытьи всё благословлял, приговаривая:
"Ну, идите", — напутствовал в жизнь или на подвиг, а потом:
— Споем Воскресение Христово видевше, — увидел воскресение Христово. От этого воскресения просвещенный, не забуди нас, оставшихся здесь, в своих молитвах.
P.S. Выяснилось, что он один из троих, которые в начале советского безбожия дали обещание Богу до конца дней своих делать дело Божие, не выставляя его напоказ. Одному досталось заключение, тайно проповедовать и окормлять, умер под именем "бухгалтер", другому — апологетика, никто не знал, что он священник, писал очень смело и убедительно, а вот этому — исповедничество во всех смыслах этого слова. И все делали так, что никто не мог даже догадаться, что это они. Не их ли делами и молитвами мы живем, шумя на чужой славе?
Житие моего духовника
О. Николай умер несколько лет тому назад. Жил он незаметно, сосредоточенно, и для других, и теперь о нем вспоминают, как о чем-то особенном, только каждый светлеет при упоминании его имени. Он умел выслушать, подать нужный совет, утешить. Наверно, он ни с кем не спорил, и никого не поучал, но всё, что он говорил, оставалось в памяти, к нему ходила вся Москва за советами.
Умер внезапно, хотя до этого, кажется, перенес инфаркт. На отпевании было много священников, народ заполнил весь храм, улицу, останавливался транспорт. Гроб его несли около трех километров на руках.
После его смерти стало известно, что он жил с женой, как брат с сестрой, а те дети, которых он вырастил, не его, взяты им из приюта. Из своей зарплаты он регулярно выделял нуждающимся.
На отпевании его брат — епископ сказал: — Честна пред Господом смерть преподобных Его.
Его, видимо, нужно причислить к лику преподобных, потому что он жил, как монах, но по мудрости, видимо, — к лику святителей.
Последние строки
Сейчас в России совершается процесс вокресения. Если бы у нас открылись глаза, и мы увидели, как совершается, были бы поражены делами Господа. Как всё чудно и удивительно, ничего нет случайного, и всё кладется на свое место.
* * *
Очень важно отличить главное от второстепенного. Когда нет этого отличия, люди спорят и не понимают друг друга. Главное — объединяет, второстепенное — закрывает на всё глаза, и люди становятся врагами, притом считая каждый себя в отдельности, находящимся в Истине. За Истину дубасят друг друга, а Она стоит и плачет о них. Истина — в любви!
* * *
Рассказал Пятидесятник. В лагере нас, людей разных вероисповеданий, отделили от всех заключенных и собрали в одну палатку, необорудованную, холодную. Думали, говорят, что мы перессоримся. А мы удивительно дружно жили. Старичок православный чистюля был, он на работу не выходил по старости, и содержал палатку в идеальной чистоте. Мы все неустанно молились, пели вместе. И они увидели, что ничего у них не получается, и развели нас снова по другим палаткам.
* * *
Кажется, уже утихла буря в душе, но вдруг, откуда ни возьмись, снова подымается. Как нужно постоянно бодрствовать!
1979
Вместо эпилога