Страница 19 из 41
Гость сказал:
– Я сделаю вам небольшое замечание. Вы говорили, что языческий мир имел, как суррогат истины, философию и мистерии и что в одном и другом случае человек не мог вырваться из замкнутых пределов своей тварной ограниченности, что логика и экстаз – это гносеологические тупикиlxxi, что это противопоставление холодной фиксации своих мыслей и интеллектуального опьянения, отказ от разума и замена его вакханалией чувств. Но я хотел бы вам сказать, что сама философия – это вовсе не холодное построение умозрительных систем, где силлогизмыlxxii играют роль бухгалтерских счетов или вычислительных машин. В философии присутствует элемент вдохновения. Философ, составляющий свои системы, чувствует, как и поэт, трепет творчества, он ощущает вспышки интеллектуального света, а иногда медиумические состояния, словно рукой его водит другая сила. Также в мистерии человек не только ощущает свои эмоции и переживания, не только свое расторможенное подсознание, но и чувствует себя включенным в поле неких неведомых сил.
Духовник ответил:
– Я не мог сказать об этом сразу. Вы в какой-то мере предугадали мою мысль. Человек имеет дело с силами собственной души, но при определенных состояниях в душу вторгаются другие, неведомые существа. Однако это не общение, это – духовная агрессия. От общения с Богом сердце оживает, а здесь глубина сердца даже в экстазе остается холодной и мертвой. Страсть жжет, но не согревает. Те силы, о которых упомянули вы, называются демоническим миром. Сократ признавался, что с ним по временам беседует демон – некий дух, приставленный к нему. В вакханалиях видения демонического мира доходили до степени визионерства. Древнее язычество и язычество современное, именуемое теософией,– это демонопоклонение.
Гость спросил:
– В чем вы видите объяснение притягательной силы теософии? Выступление индийского теософа Вивеканандыlxxiii на Конгрессе религий в Чикагоlxxiv положило начало триумфальному шествию теософии по странам Америки и Европы. Я говорю не только об официальной принадлежности к теософским союзам и кружкам, но и о самом духе теософии, который стал проникать в сознание интеллигенции уже в конце XIX столетия.
Духовник заметил:
– Притягательная сила теософии – это притягательная сила греха.
Гость выразил недоумение:
– Я вас не вполне понимаю. Я мог бы удовлетворять свои страсти и грешить весьма простым способом, не прибегая к теософии.
Духовник ответил:
– Теософия учением об иллюзорности мира снимает нравственные ограничения, и, кроме того, она призывает к религиозному творчеству, что дает простор страстям и гордости ума.
Гость возразил:
– Мне кажется, что вы отождествляете теософию с адвайта-йогойlxxv и тантризмомlxxvi. Но теософия ищет истину во всех религиях.
Духовник ответил:
– Изучение религий – это пособие для начальной школы, а затем, на более высоких ступенях, теософия сливается с адвайта-йогой и тантризмом.
Гость сказал:
– Будет вернее сказать, что эти системы являются подземными водами, питающими «ботанический сад» теософии с ее разнообразными растениями. Но теософия не система, а особое гностическое течение, у нее есть общие принципы, но нет догматов. Что касается вашего утверждения о снятии нравственных ограничений, то я могу сказать, что снятие этих запретов делает личность свободной. В нашем обществе были люди с различной нравственной ориентацией. Я знаю, что неэтично ссылаться на себя, но все же хочу сказать, что я был женат и никогда не изменял своей супруге ни при ее жизни, ни после ее смерти. Я не сообразовывался при этом ни с какими запретами, я просто чувствовал, что, изменив своей супруге, потеряю духовную близость с ней. Но должен признаться, что большинство членов нашего общества считало, что человеку все дозволено, что он может оценить добро, только познав зло, что грех и добродетель – понятия для «профанов», а для «посвященных» они сливаются в едином синтезе, становятся двумя сторонами одной монеты.
Одна из наиболее интеллектуальных участниц нашего общества, родственница философа Лопатинаlxxvii, будучи замужем, сожительствовала с юношей, своим студентом, и говорила, что они были супругами в прошлых воплощениях, поэтому принадлежат друг другу, а душа ее нынешнего мужа обитала когда-то в теле лютого врага, убившего ее отца, почему она и считает себя не женой его, а жертвой и пленницей. Я не хочу описывать подобные ситуации, которые покажутся вам анекдотичными, но мы верили, что на самом деле все так и есть.
Духовник ответил:
– Современные люди еще не утратили представление о нравственности. Если они совершают грехи, то все-таки стыдятся их и считают своей слабостью. А теософия дает возможность для широкого маневрирования в этой области и для апологии самого греха. Теософия, постулируя божественность человека, постепенно подводит к мысли, что сам грех тоже божествен. Впрочем, я не отождествляю полностью теософов с теософией. Это люди, включенные (в разных степенях) в поле ложных идей, но большей частью еще подспудно хранящие в своей душе убывающую инерцию христианства.
Гость сказал:
– Наш разговор несколько отклонился от темы. Я хочу сказать вам, что нередко бывал в храме, но предпочитал заходить в то время, когда там не было людей. Особенно я любил стоять в храме после вечерней службы в зимнее время, когда рано темнеет и церковь еще не закрыта; любил в полумраке смотреть на мерцание лампад перед ликами икон, потемневших от времени.
Духовник спросил:
– А вы пробовали молиться хотя бы неведомому Богу, как афинские язычники во времена апостола Павла15?
Гость ответил:
– Признаться, я молился после смерти моей супруги и моих друзей, особенно после смерти Виктории. Но в то же время останавливал себя и думал: о чем ты просишь, ведь ада и рая как таковых не существует, теперь их души живут в других телах? Если бы даже в доме, где ты живешь, родился ребенок, в котором воплотилась душа твоей умершей супруги, то ты не узнал бы ее, а она забыла бы свое прошлое воплощение. Но какой-то голос говорил мне: а, может быть, все-таки есть вечность? И я продолжал молиться. Бывали даже случаи, когда оставлял в храме записки с их именами. Но большей частью я стоял в храме, отдаваясь какому-то неопределенному чувству присутствия тайны. Иногда я думал, как хорошо было бы здесь медитировать, но почему-то в православном храме никогда не медитировал, а в молчании смотрел на желтые огоньки свечей и на ровный, тихий свет лампад.
Духовник спросил:
– Вы произносили имя Бога, когда молились?
Гость ответил:
– Да. Я говорил: «Господи, помоги им, спаси их!» – и чувствовал, что не до конца теряю их, что какая-то сила объединяет нас.
Духовник спросил:
– Что вы еще чувствовали в это время?
Гость ответил:
– Какое-то тепло в сердце. Подобное чувство я испытывал, может быть, тогда, когда после долгого отсутствия приезжал домой и мать встречала меня у порога.
Духовник спросил:
– А что бы вы предпочли: ваши знания или это тепло?
Гость ответил:
– Вы задали неожиданный вопрос, на который мне трудно сразу ответить. Что бы я выбрал? Знания, которые явились результатом труда моей жизни, или чувство, которое возникло в моей душе и затем исчезло, оставив только след в моей памяти…
Духовник сказал:
– Это чувство любви, а любовь – сама жизнь. Где нет любви, там все мертво. Ваши знания не могут согреть ваше сердце.
Гость согласился:
– В ваших словах я чувствую правду. Слова великих мудрецов и философов были для меня вспышками холодного света, вроде фейерверка в зимнем небе, и я любовался ими, как огненными узорами, которые, распустившись в высоте, будто цветы, тотчас увядали.
Духовник сказал:
– Я продолжу. Эти знания вы хранили в своей памяти, словно в холодильнике, а затем вынимали их оттуда – цитаты из Буддыlxxviii и Конфуцияlxxix и новых философов,– точно покрытые слоем льда. Это была игра ума, которая нравилась вам и производила впечатление на тех, кто слушал вас, но ваше сердце оставалось глухим. Хотя вы и говорите о древней мудрости, однако стяжали знания, а не мудрость. А в те минуты, когда вы испытывали непонятную для вас теплоту, ваше собственное сердце говорило вам, что оно еще живо, оно еще может любить. Когда вы чувствовали себя более счастливым: когда изучали философию Запада и Востока или когда ощущали себя в присутствии Бога, хотя и неведомого вам? Помните, огонь – символ жизни, а холод – смерти.