Страница 44 из 61
А царь, который очень любил читать Писание — но никогда не исполнял того, что там написано, — знал хорошо отцов Церкви и богословов, говорил: «Бог поставил меня над всею страною, и не твое дело монашеское вмешиваться в мои дела».
На это святитель ответил ему: «Именно мое дело следить за тем, чтобы ты не проливал напрасно крови христианской. Ты меня поставил пастырем этой страны, и я буду тебя обличать!»
Царь сказал: «Смотри, монах! Как бы тебе не лишиться своего сана!» На что Филипп ответил: «Я и не искал его, мне и не нужен был этот сан. Я бы с радостью остался в своей пустыне, но ты меня вызвал сюда и теперь слушай мои слова». С великим ожесточением расстались царь и святитель.
Царь покинул город, поехал в Александров и там заперся в своем деревянном дворце. Правил он страной беззаконно, жестоко, безжалостно. Каждая неудача на войне или внутри страны обрушивалась жестокими гонениями на собственный народ. Филипп говорил царю: «Обычно властители воюют против врагов Отечества, а ты почитаешь врагами всех своих граждан! Неслыхано было, чтобы сам правитель нападал на своих людей». Но царя нельзя было поколебать. Дни и ночи проводил он в безумных оргиях и пирах. Разум его мутился. Лицо его нельзя было узнать. Он был еще не стар, но каждая черта его была обезображена дикими пороками и преступлениями. Тяжелая печать греха легла на его лицо. На Лобном месте напротив Кремля непрерывно совершались казни.
И вот однажды митрополит Филипп молился во время Литургии в Успенском соборе в Кремле. Во время службы открылись двери и вошел царь. Вошел в сопровождении своих опричников, которые шли в черных плащах — такая у них была форма для устрашения народа, — и приблизились к митрополичьему месту. По обычаю царь подошел к митрополиту под благословение. Однако святитель даже не обернулся!
Продолжая пристально смотреть на икону Христа Спасителя, он молился, как бы не замечая присутствия царя. Его осторожно стали трогать и шептать ему: «Владыко, государь просит твоего благословения».
Несколько раз обращали его внимание, пока он не повернулся и не сказал так громко, что слышали все находившиеся в Успенском соборе: «Не узнаю я государя христианского в этих одеждах и не могу дать благословение». Тогда царь, ударив в гневе своим острым посохом о каменный пол, сказал: «Посмотрим крепость твоих сил!» — и вышел.
Через короткое время святитель был арестован. Опричники вытащили его из храма, сняли с него архиерейские одежды, посадили на сани и отправили в тюрьму. После этого был суд. И какой суд! Кого поставил царь судить исповедника Христова?! Конечно, архиереев, конечно, духовенство, чтобы это выглядело законно перед лицом народа. И те в страхе за свою участь послушались царя.
А святитель, стоя перед своими судьями, говорил: «Ваше молчание, преосвященные, потакало безумствам нашего государя. Наш долг был возвысить голос. Мы стояли рядом с ним! На нас кресты в знак того, что мы здесь свидетели Господа. Но мы молчали, а теперь вы вместе с ним судите меня неправедно».
В великом гневе царь приказал подписать приговор, но он не решился убить исповедника веры Христовой. Он сослал его в монастырь. В монастырь в Тверь. И там его пытались заморить голодом. Но многолетний монах, человек, привыкший к постам, обладавший твердым, крепким здоровьем, к удивлению своих тюремщиков остался жив.
А царь продолжал свои безумства. Настало время, когда он решил задушить последний очаг свободы на Руси, и это был Новгород. Новгород — республика, которая была подавлена Иваном Третьим. Надо было искоренить последние искры свободы, и, двинувшись туда с войсками, царь пошел через Тверь.
У него был приспешник Малюта Скуратов, начальник опричных отрядов, самый безумный и жестокий человек в окружении царя. Иван отправил его в темницу Отроча монастыря, где молился святитель.
Вот он вошел в его келью — маленькая комната, как камера, ничего не было кроме иконы и лавки, на которой он спал. «Владыко святый! — сказал лицемерно Малюта, — царь отправляется на Новгород, благослови его государево дело». На что престарелый святитель сказал: «Я могу благословить только на добро! На зло — никогда не будет Христова благословения».
А опричники ждали снаружи. Когда Малюта вышел, он сказал: «Митрополит скончался от угара. Похороните его скорее». И все, конечно, поняли, что этот палач народа своими руками убил заступника народного, митрополита Филиппа.
Через некоторое время в расцвете сил скончался и сам царь, едва не погубив свою страну. Память о нем осталась страшная! Всегда, когда говорят о времени Ивана Грозного, вспоминают беззакония, пытки, казни. Но в то же время, когда вспоминают о Филиппе–митрополите, то говорят о человеке, который мужественно исповедовал правду Христову и отдал за нее свою жизнь. Он был тем самым гонимым за правду, ненавидимым за то, что следовал Евангелию Христову. Ведь он мог молчать, как другие архиереи, мог приспосабливаться к царю, но не сделал этого. И поэтому их поглотило забвение, а он стоит перед нами, как святыня.
И мы должны с вами учиться его любви к правде Божией и его мужеству, ибо святые для нас — всегда указатели пути в Царство Божие.
Аминь.
Святителя Григория Богослова
6 февраля Во имя Отца и Сына и Святого Духа!
Однажды, лет десять тому назад, я плыл на пароходе, и вот внезапно подул сильный ветер и начался шторм. Волны с шумом перекатывались через палубу, люди закричали, побежали в трюм — страшно было смотреть на все это. Мгновенно море, столь спокойное, стало угрожающим, сверкающие волны шли стеной — а ведь пароходик был крепкий, современный, металлический, да и берег был всего в нескольких километрах, и рация была на корабле — ничего страшного, но люди все безумно испугались. Неудивительно, потому что море — это такая таинственная и грозная стихия, как сама жизнь.
И тогда я вспомнил, как некогда по морю плыл другой корабль, но не такой прочный, как современные теплоходы и пароходы, а парусник, деревянный парусник, на который стали налетать волны, и он мог гораздо легче пойти ко дну, чем современный пароход. Он как щепочка, как скорлупка носился среди волн, а на мокрых досках лежал юноша, молодой человек, грек, еще не крещенный, но уже уверовавший во Христа вместе со своей семьей.
В те времена крещение откладывали, подходили к этому не так легкомысленно, как мы теперь — пришел, покрестился, и все в порядке. К крещению готовились серьезно и долго, поэтому не торопились.
Этот юноша, сын языческих родителей, обратившихся ко Христу, знал, что мать посвятила его Богу с детства, чтобы он служил Церкви Христовой. Но это она сделала сама, от души, а он, конечно, об этом не думал. Больше всего его влекло стихотворство, он писал стихи, читал книги великих писателей, стремился к учебе, к знаниям. В течение нескольких лет он учился в центре тогдашнего образованного мира, в городе Афины, где был тогда университет мировой славы, и получил серьезное и глубокое образование.
И этот юноша лежал на мокрых досках и думал: «Что же теперь мои знания, моя жизнь, мои стихи — все это пропадет, потому что я сейчас погибну?»
Он держался мужественно, но день бушует буря, два бушует буря, и наконец его сердце не выдержало — неделю уже корабль со сломанными мачтами, с разорванными парусами носился по морю — ведь тогда не было и компаса, ничего не было — давно это было.
Идет вторая неделя, и уже корабль просто похож на кучу деревянных обломков — вот–вот пойдет ко дну. Тогда этот юноша — а звали его Григорий, взмолился: «Господи, я ведь еше и крещения не принял и нет здесь никого, кто бы мог меня ввести в Твою святую Церковь, а я нахожусь на грани смерти, погибну, не начав жить, ничего в жизни не сделав. Я знаю, что мать меня посвятила Тебе, и если я останусь жив, вместе с людьми, которые находятся на этой тонущей посудине, то я даю Тебе обещание — целиком посвятить себя церковному служению».
Но буря не унималась, волны захлестывали то нос корабля, то палубу, и все уже думали, что настал смертный час. Но к концу второй недели внезапно разорвались тучи, море стало быстро успокаиваться и истерзанный корабль пристал к берегу — все остались живы, все были целы.
И как будто родившись во второй раз, молодой поэт, выйдя на берег, поблагодарил Бога, оглянулся на водную пустыню, которую пересек, и сказал: «Господи, отныне моя жизнь будет принадлежать Тебе».
Но как вы понимаете, для того чтобы что–то делать, надо иметь инструмент, а инструмент должен быть хорошим, и он, желая отдать себя на служение Богу, решил закалить свою волю и свою веру. Вместе со своим другом по имени Василий, тоже юношей из благочестивой семьи, из той же области, где он жил, и с которым вместе учился, отправился в лес.