Страница 40 из 61
Кунцевич не внял здравому голосу государственного мужа и ответил на это письмо, что спасение неверных через унию выше всего, даже выше государственных интересов, и посему он не отступит от своих преследований. И он, действительно, сдержал свое слово. Православные храмы в Полоцке, Витебске, Орше, Могилеве и других местах были закрыты, но народ пока терпел, ибо не считал себя вправе отстаивать силой свои церкви, так как они находились под патронатством короля, составляли как бы государственную собственность и отнимались у него именем короля. Но нельзя было оставаться вовсе без церквей, в силу чего православные стали устраивать за городом шалаши, в которых и отправляли богослужения. Так, в 1623 г. православными жителями г. Витебска были устроены на краю города два шалаша, в которых они собирались по ночам доя молитвы, и оттуда неслись их грозные вопли против гонителя их веры. Но Кунцевич не оставлял их в покое и здесь, занимаясь доносами, будто там составляются мятежные сходки. В особенности он злобно был настроен против жителей г. Витебска, упорно противившихся унии, и решил во что бы то ни стало утвердить ее там.
Он знал враждебные настроения против него жителей этого города и угрожающую ему от них опасность, но, как фанатик, потерявший здравый рассудок, не только не старался избежать ее, но, возмечтав о мученичестве, как бы сам напрашивался на смерть, являясь там, где она могла угрожать ему. Три раза уже подвергался он покушениям на его жизнь: в Могилеве, Полоцке, Мстиславле, – но не боялся смерти. И в домашних беседах, и в письмах к знатным лицам, и даже в проповедях с церковной кафедры он возвещал, что схизматики хотят его убить, но что он охотно положит свою душу за папу и святую унию. В конце октября 1623 г. Кунцевич отправился в Витебск. Туда он прибыл не с любовью и кротостью христианского пастыря, а с правами епископа, поддерживаемого гражданской властью, и, не обращая внимания на волнение народа, своими действиями только раздражал его страсти и наталкивал на убийство. Вскоре представился для убийства и случай. 12 ноября 1623 г., в 8 часов утра, Кунцевич возвращался в свой дом из Пречистенской церкви после заутрени. В это время мимо дома проходил православный священник совершать в шалаше за городом службу, так как был воскресный день. Протодиакон Кунцевича со слугами схватили его и увлекли в архиерейскую кухню. Спутник священника поднял крик, и тотчас же на всех церквах города и городской ратуше раздался набат, что послужило призывом к восстанию.
Отовсюду стали сбегаться толпы разъяренного народа, и с яростным воплем народ ворвался во владычний дом, стал избивать Кунцевича и наконец ударом топора в голову умертвил его. Но дело на этом еще не кончилось. Исступленная чернь позволила себе всякие бесчинства и надругания над телом Кунцевича. Сорвав с него одежду и обнажив тело, на котором осталась лишь одна власяница, вытащили тело на площадь и всячески издевались над ним: садились на него, клали убитую собаку, волочили по улицам и, втащив на высокую гору над Двиной, столкнули с крутизны. Затем, наполнив власяницу его камнями, привязали к телу и, положив тело в лодку, вывезли его по Двине за город и сбросили в Двину на самое глубокое место.
Сумасбродное желание фанатика исполнилось: он погиб из за желания стяжать себе славу мученика, – но глубоко ошибся. Его пастырские действия не носили в себе ничего христианского, и умерщвлен он был за те антихристианские меры насилия и жестокости, какие проявлял против православных для насаждения между ними унии. Своими вопиющими насилиями над совестью православных, противными законам христианской любви и кротости, он довел православных до крайнего ожесточения, чем и натолкнул их совершить столь тягостное преступление. Смерть его не была смертью христианского мученика, а носила в себе нечто позорное, нечто похожее на самоубийство; она являлась не жертвой Богу, а жертвой безграничному самолюбию, готовому на все, даже на смерть, лишь бы стяжать славу мученичества.
Как бы ни был жесток Кунцевич, но своеволие, бунт и такое злодеяние, как убийство, не могли быть оставлены без наказания, и король немедленно снарядил в Витебск судную комиссию, которая, прибыв на место, спешно в три дня разобрав дело, осудила 75 человек на смертную казнь, из которых более 50 успели на время скрыться. Убитый Кунцевич не был тронут судом, суд даже не рассуждал о его виновности в этом деле, исходя из той точки зрения, что если оказать теперь православным малейшее снисхождение и бросить тень на унию, история Кунцевича может повториться в очень многих местах и погубить государство. Таким образом, витебское дело получило политическую окраску, и православные были наказаны свыше меры. Витебск был лишен магдебургского права и других преимуществ, дарованных королями его жителям; город был подчинен военному управлению; снят вечевой колокол – знак вольности; ратуша обращена в кабак; Пречистенская соборная церковь, при которой совершено было преступление, снесена, а на ее месте приказано было выстроить для униатов за счет граждан Витебска более обширную и величественную и на колокольне ее повесить большой колокол, сплавленный из колоколов бывшей церкви и ратушного, с надписью о преступлении витебских граждан.
Такая жестокая мера наказания привела православных в тяжелое уныние, а тем временем было пущено в ход все иезуитское искусство, чтобы окружить бездушного фанатика Кунцевича ореолом мученической славы. Тело его было вынуто из Двины и торжественно выставлено в соборной церкви, а оттуда с еще большей торжественностью отвезено в Полоцк и погребено в тамошней соборной церкви.
Стали составляться легенды, что когда его убили и тело его лежало на площади, над ним остановилось светлое сияние, и тот же свет, явившийся на Двине, указал место, куда было брошено тело Кунцевича. Рассказывали еще, что когда пришлось облачать вынутое из воды тело Кунцевича, то побежавшие в церковь за ризами никак не могли отпереть сундук, в котором они лежали, и поэтому вынуждены были взять сундук с собой и нести к реке. Когда же несущие уронили сундук, из него выпали церковные сосуды и сами собой установились на месте в том порядке, в каком обыкновенно расставляются на престоле. Оказалось, что по этому месту влачили тело убитого Кунцевича и что именно здесь осталась кровь его. В таком же духе распространялись и другие рассказы о святости и чудесах Иоасафа Кунцевича, и православные из боязни новых бед не осмеливались обличать их легендарность. Таким образом, с течением времени исподволь подводился прочный фундамент под дело канонизации мнимого мученика за веру, а, следовательно, и самой унии.
После убийства Кунцевича в Польше повсеместно начались гонения на православных, не исключая и Малороссии, и положение православных стало невыносимым. Под влиянием этих гонений даже у православных появились мысли о соглашении православия с униатством. Хотели создать, между прочим, общего Патриарха. Митрополит Иов Борецкий и другие епископы допускали возможность только такого соглашения, при котором целость Православной Церкви не была бы нарушена. Для людей более практических такое соглашение казалось немыслимым, и они, взвесив свои выгоды, переходили из православия в унию. Так поступили ректор киевской школы Кассьян Сакович и ученый монах Кирилл Транквиллион Ставровецкий. Особенно сильное впечатление произвело на православных принятие унии епископом Мелетием Смотрицким. Это превращение Смотрицкого в униата увлекло в унию многих православных. Мелетий был связан узами дружбы и знакомства с очень многими людьми, был лучшим руководителем православного литовско русского народа, и большое количество этого народа шло немедленно по его указанию. Такое сильное влияние Мелетия на народ, а, главное, неистовство униатов и латинян, не могли не подействовать на православных – и они тысячами стали переходить в унию. Польское правительство помышляло даже о совершенном уничтожении православия в Литве и Польше.
В это трудное время на защиту православия опять выступает грозная казацкая сила Запорожья. В 1625 г. запорожские казаки посылают в Варшаву на вольный сейм своих послов, которым поручают: «Просить на сейме, чтобы король оставил русскую веру по старым их правам и вольностям и старших духовных, митрополита Иова Борецкого и владык, – в покое и послушании под благословением Восточной Церкви, утвердив их своей грамотой и наделив имениями; а униатам запретил мучить их братию и преследовать их церкви...» Но Сигизмунд остался глух к этой просьбе и не обратил на нее внимания. Тогда казаки решили взяться за оружие, и началась страшная расправа с латинскими ксендзами и всеми ревнителями унии.