Страница 4 из 15
Что же со всем этим делать? Прежде всего понять, что Церковь есть Царство не от мира сего (Ин. 18, 36). В свете этой неотмирности для правильного воцерковления человеку придётся решительно отказаться от националистической идеологии и внести существенные коррективы в понятие патриотизма. Катехизаторам нужно говорить о том, что Церковь по природе своей вселенская, что обращена она прежде всего к личности, к индивидуальности, а потом уже, во вторую очередь, из этих личностей складывается народ Божий (отнюдь не тождественный с нацией); что задача Церкви — не обеспечивать людям земное существование, но вводить их в реальность Небесного Царства, путь в которое — исключительно соблюдение заповедей Христовых, а вовсе не какое бы то ни было «державное строительство». «Но ведь Церковь всегда благословляла патриотизм», скажут мне. Да, благословляла и благословляет, но не безусловно, а только под непременным и обязательным условием, что любовь к отечеству, служение ему будет деятельным осуществлением по отношению к людям заповедей Божиих, но не кичливыми словами, мифотворчеством и агрессивным превозношением над другими. Это вовсе не значит, что Церковь отвергает здравое национальное чувство, попечение о земном отечестве и проч.
Не отвергает, но воспринимает их как данность всё же падшего мира, с которым Церковь связана в силу прохождения ею земного бытия, осознавая, что названные вещи не будут иметь места в Царстве Небесном, и, следовательно, их значение и на земле относительно. Действительно, Церковь созидает культуру, оказывает благотворное воздействие на все сферы человеческой жизни, но это — некий «побочный эффект» жизни Церкви, а вовсе не сущностное её назначение.
При воцерковлении входящих в Церковь по национально–патриотическим соображениям людей нужно резко разделить Церковь и идеологическую и политическую сферу жизни. Первой задачей воцерковления здесь будет (как и в «бытовых» случаях) — переориентировать человека с политических соображений того или иного толка на собственно религиозную мотивацию поиска истины. Патриотизм и возрождение Великой России — прекрасные вещи; но пусть они идут своим чередом; Церковь всё–таки — совсем о другом. Православная церковность противопоставляет самовосхвалению — видение своих недостатков и деятельное покаяние; превозношению — понимание того, что Богу равно дороги все люди и народы; ненависти — осознание того, что путь Церкви — это любовь Христова; желанию насильственно всех «оправославить» — евангельское уважение к свободе человека. Ещё раз повторю, что в нынешних условиях это очень сложная задача. Сами нынешние пастыри и катехизаторы в большинстве своём совершенно к этому не готовы, вполне разделяя и с энергией, достойной лучшего применения, тиражируя ура–патриотические и националистические настроения.
К тому же, выражается опасение, что многие активные люди уйдут из Церкви, услышав евангельское учение о любви, правде и свободе («ах вот вы тут чему учите, и это в то время как рушится Россия, мировой закулисой осуществляется геноцид русского народа…»), и поэтому нужно строить проповедь на том, что им нравится и хочется. Но здесь я дерзну сказать, что здоровье Церкви предпочтительнее привлекания в неё чуждых ей по духу людей. Вспомним, что Господь вовсе не гонялся за количеством учеников, и даже сказал им, когда Его слова вошли в противоречие с земным «здравым смыслом»: не хотите ли и вы отойти? (Ин. 6, 67). Наше дело — засвидетельствовать о Церкви, чем она является на самом деле; а человек пусть сам решает, нравится ли ему учение Христово или нет, хочет ли они следовать ему или пребывать в плену земных иллюзий. Ради количества паствы потакать человеческим страстям и Церковь ни в коем случае не должна.
IV.
Наконец, есть люди, пришедшие к Церкви под влиянием непосредственного религиозного импульса, можно сказать — приведённые Самим Богом. Это может произойти в горе и скорби (и необязательно личном горе; любая человеческая жизнь есть великая трагедия — если быть сочувственно внимательным к ближним, это очевидно); но в отличие от вышеописанной «бытовой» мотивации, человек ищет смысла в постигшей его (или других) беде — и чувствует за ней непостижимого в милости Бога, Который отирает всякую слезу с очей пришедших к Нему от великой скорби (Откр. 7, 14; 17). Это может случиться и в полном благополучии, когда люди начинают ощущать недостаточность, несовершенство, абсурдность земной жизни самой по себе — и сознательно ищут Истину (Ин. 14, 6), Которая берёт их за руку и недоведомыми путями приводит к Себе и Своей Церкви. Человек с ужасом думает о смерти, пытаясь постичь смысл её — и встречает Того, Кто есть Воскресение и Жизнь (Ин. 11, 25). Наконец, сердце может просто посетить неизъяснимая радость, когда душа вдруг трепетно ощущает, что есть Бог, Который есть Свет, и нет в Нём никакой тьмы (1 Ин. 1, 5)…
Религиозное побуждение исключает как позицию «решения проблем» — ибо (ещё, может быть, и не читая Священного Писания) человек чувствует, что кратковременное легкое страдание наше производит в безмерном преизбытке вечную славу, когда мы смотрим не на видимое, но на невидимое: ибо видимое временно, а невидимое вечно (2 Кор. 4, 17–18), так и позицию «построения Великого и Гордого Земного Благополучия», ибо (пусть интуитивно) знает душа, что наше жительство на небесах (Фил. 3, 20), что мы не имеем здесь постоянного града, но ищем будущего (Евр. 13, 14), которого художник и строитель Бог (Евр. 11, 10). Катехизация «бытовых» и «политических» неофитов должна подводить именно к такой религиозной мотивации, ибо только с неё начинается настоящее воцерковление.
Нужно сказать, что это вполне осознаётся многими пастырями. Но вот вопрос — такая мотивация возникает исключительно тогда, когда сердца человеческого касается перст Божий. Разумеется, ни один катехизатор на свете не может «обеспечить» этого людям; но как же тогда дать им понять и почувствовать, о чём идёт речь? Наше стихийное приходское воцерковление отвечает на это следующим образом. Нужно взять на себя исполнение церковного чина, встроить себя в церковную жизнь, и тогда со временем, постепенно, через обряд и участие в богослужениях, человек дойдёт и до духовного. Такое «встраивание в обряд» касается не только храмовой, но и всей жизни: нужно стараться по возможности в полном объёме исполнять дисциплинарные церковные предписания (пост), пересмотреть свои эстетические вкусы, усвоить себе православную лексику, по особому одеваться, определённым образом организовывать досуг (ездить в паломничества, «по старцам», окунаться в источники), и проч., и проч. Мы видим здесь следующий подход: через внешнее — к внутреннему. Исполненный благодати церковный обряд сам по себе повлияет на душу.
Действительно бывает, что даже на случайно зашедшего в храм человека оказывает потрясающее воздействие услышанные им слова какого–либо песнопения или то или иное литургическое действие. Воцерковление через обряд возможно; но пастырский опыт всё же свидетельствует о редкости таких случаев и о частом неуспехе названного подхода. По прошествии определённого времени церковность, основанная на обряде, на внешнем — или рушится, или несётся с тяжестью, как ярмо, или вырождается в лицемерие. Силу охотно и радостно нести обряд даёт некий внутренний стержень. Есть он — всё внешнее предпринимается с бодростью; нет его — превращается в бессмысленную обузу. Стержень этот — Богообщение, реальный (пусть даже слабый, начальный) религиозный опыт, тот импульс, о котором мы сказали выше.
Безусловно, внешний церковный чин, правила и запреты, дисциплинарные нормы и традиционно сложившиеся формы поведения православного христианина имеют огромное значение; они нужны и важны. Но не сами по себе, а только лишь тогда, когда они способствуют жизни во Христе, исполнению святых Его заповедей, становлению человека как христианина, то есть ответственной, зрелой, свободной, богоподобной личности. Если же этого не происходит — грош цена всем обрядам, юбкам, постам и православным словесам. Обряд сам по себе не является источником духовной жизни. Более того, учитывая культурную сложность нашей византийской обрядовости, её историческую обусловленность, многослойность, запутанность и порой культивируемую и ожесточённо отстаиваемую этнографичность и архаичность, можно определённо сказать, что через обряд «пробиться» к Живому Христу чрезвычайно сложно, почти невозможно. Но естественен обратный путь — от познания Христа к церковному обряду. Святитель Феофан Затворник писал, что не бывает внутреннего без внешнего, но бывает внешнее без внутреннего. Внутренний религиозный импульс так или иначе выявляется у человека во вне, «обряжается» тем или иным образом, складывается в те или иные формы.