Страница 5 из 15
Придя к Богу Истинному, люди видят в Церкви, что тот опыт, который пережили они, пережит и поколениями христиан и запечатлен в том или ином обряде, чине, дисциплинарной норме — и тогда человек с радостью, как свои, принимает их, ибо он видит в них Христа.
Итак, воцерковление не должно начинаться с обряда. Прежде всего людям нужно свидетельствовать о жизни во Христе, насколько это возможно рассказывать о ней, побуждать искать её. И только по мере появления религиозного чувства, по мере его осмысления, очень деликатно и индивидуально обрамлять это чувство церковными формами, всячески избегая механического казарменного встраивания человека в общие для всех «схемы». К выполнению этой задачи сегодня видятся следующие препятствия:
1) Пастырь (и катехизатор) должен сам иметь живой религиозный опыт жизни во Христе и уметь о нём сказать и им поделиться. Большинство церковных людей, безусловно, такой опыт имеют; но беда в том, что никто не учит нас сколько возможно адекватно его оценивать и на доступном для современных людей языке выражать. В семинариях этого не проходят, на приходах опыт Богообщения часто покривляется (я бы сказал — «окликушивается»). Как правило со временем, к большому горю, живость и острота этого опыта, особенно у клириков, как бы «подёргивается пеплом», он вытесняется более «важными» вещами: семейно–бытовыми проблемами, восстановлением и содержанием храма, выстраиванием отношений с настоятелем–благочинным–архиереем, и проч. А между тем, именно живая жизнь со Христом — самое важное, и единственно важное в Церкви; этот опыт нужно культивировать, взращивать, приумножать, а пастырь, вдобавок, обязан уметь и передавать его другим… но на это совершенно не направлены наши усилия.
2) Традиционное для нас обрядоверие. Разбираемая нами точка зрения основана на том, что обряд абсолютен, первичен, самоценен и обладает неким «автоматическим действием». В опровержение этого взгляда написаны горы книг, всем известны высказывания по этому поводу и канонизированных святителей и пастырей Церкви, и сегодняшнего Священноначалия… но, несмотря на это, для очень многих внешняя церковность остаётся важнейшей в христианской жизни, сакральной и неприкосновенной, а высказываемые людьми претензии к непонятности и утомительности её объявляются гордостью и своеумием. Для немалого количества пастырей обряд (причём в том виде, в котором он есть сейчас, вовсе не в его «исторической чистоте») равен Православию; по их мнению, чуть измени что в обряде — и Православию придёт конец… поэтому мы «исполняем утреннюю молитву» вечером (врём Богу и себе самим), с сознанием выполненного долга смешиваем несовместимое (например, при совпадении дат совмещаем Великую Пятницу с Благовещением вместо того, чтобы перенести последнее), не допускаем прихожан до Причастия на Светлой Седмице по причине «непощения» etc., и убеждаем людей, что так надо, что в этом наша опора, что здесь один из важнейших смыслов христианства. Надо сказать, что эта проблема вовсе не сводится к некоей «клерикальной косности и ограниченности», она гораздо глубже. Здесь — вопрос самоопределения.
Вот мы — православные христиане; но что делает нас таковыми? Главным образом именно традиционность и обрядовость. Мы идентифицируем себя как православных по причине того, что мы постимся, ходим на службы, храним верность древним преданиям etc., но вовсе не потому, что Христос вселяется в сердца наши, и жизнь наша становится выражением и осуществлением Евангелия Христова. Отними от нас закрытые алтари, церковнославянский язык, старый стиль, посты, нестриженные бороды, привычные лексические штампы и проч. — и нам будет очень сложно осознавать себя христианами, мы окажемся в некоей пустоте, ибо наше христианство на практике по большей части сводится к вышеназванным вещам, срастается с обрядом и подменяется им… Как справиться с обрядоверием, не знает никто; но говорить об этой нашей хронической церковной болезни необходимо, и тем более необходимо ограждать от неё людей только воцерковляющихся.
3). Наконец, у нас нет традиции индивидуального и уважительного подхода к людям. У нас человек как пришёл в Церковь, так тут же на него накладывается общее: «три дня перед причащением»… «среды–пятницы–большие посты, и непременно по Уставу, ну в крайнем случае масло можно»… «молитвенное правило от сих до сих»… «не нами положено, не нам и изменять, нужно подчиняться, вырабатывать смирение»… и т. п. А между тем, люди все разные, у всех своя мера, и задача воцерковления — не одеть всех в одинаковую одежду, построить в каре и заставить ходить в ногу, но помочь человеку обрести Христа и стать тем, кем его — именно его, никого другого, и тем более никакой не коллектив — хочет видеть Господь. Один с лёгкостью постится, для другого — великий подвиг не есть мяса по пятницам и в течение Великого поста… нужно ли его в этом укорять, заставлять каяться и считать себя постоянным должником перед Церковью? Нужно ли ставить главной задачей его церковной жизни, чтобы он чего–то не ел, чтобы соответствовать «всем»? Один с радостью ходит в храм несколько раз в неделю, другой выбирается редко, да и то только на Литургию причаститься, потому что ему тяжело стоять, и он плохо переносит большое скопление народа, а дома он по церковным книгам мирно молится… нужно ли ему говорить, что он всё равно «должен», что это всё «гордыня»?
Критерий ведь тут один — способствует ли та или иная внешняя церковность жизни во Христе, или нет. Если да (а проверяется это по исполнению заповедей Божиих и по присутствию в душе плодов Духа — см. Гал. 5, 22–23), то пусть человек живёт в своём режиме. Если нет — какой смысл мучить себя, выстаивая, например, Всенощную не ради молитвы (и не ради даже понуждения себя на молитву), а только потому, что так надо… Православная церковность не сводится к унификации в долженствованиях и запретах; степень участия в обряде зависит от степени внутреннего, религиозного соответствия в душе человека назначению и смыслу обряда. Пастырь обязан это учитывать, и в соответствии с этим давать воцерковляющемуся христианину его индивидуальную, а не обще–схематическую меру внешней церковности, помня евангельское слово — суббота для человека, а не человек для субботы (Мк. 2, 27). Но считаться с устроением и желаниями людей у нас не принято, а принято стоять «на страже формы», которой член Церкви во что бы то ни стало непременно обязан себя подчинить. Смещены акценты — главным считается не дать человеку Божественную жизнь, а соблюсти букву.
Кроме того, здесь видится и совершенно неверное представление о Христе и о Его отношении к людям — что Он будто бы действует только через обряд и только общим для всех образом. Получается, что человеку нельзя быть с Богом «просто», быть самим собою, со своими, данными ему Богом же, особенностями устроения; нужно все эти особенности счесть грехом, «отсечь» и приближаться к Нему только через дисциплину, исполнение единообразного для всех ритуала etc, ибо жизнь во Христе возможна исключительно в обрядовых рамках… К счастью, наш Бог не такой. Дух дышит, где хочет (Ин. 3, 8). Господь, хоть любит всех нас одинаково — неизреченною любовью, превосходящей всякое разумение (Еф. 3, 19), — но к каждому из нас эта любовь обращена по особому, по–своему; каждого из нас Господь знает по имени (Ин. 10, 3), каждый перед своим Господом стоит или падает (Рим. 14, 4). Мы, по слову Апостола, живём, движемся и существуем Богом (Деян. 17, 28); и смысл воцерковления не в том, чтобы человек стал образцовым обрядоисполнителем, а в том, чтобы это духовное существование раскрылось во всей полноте и осуществлялось на всякое время, а не только тогда, когда человек «подключается» к общему храмовому действию. Пока наше воцерковление этой цели перед собою не ставит, плоды его будут печальны — мы сказали о них в начале нашей работы.
V.
Религиозный импульс, приводящий человека в Церковь, не есть некий «конечный результат». Не есть он и величина постоянная: нередки случаи, когда, оставленный в небрежении, не получивший должного развития, он забывается и исчезает. Религиозный импульс — начало церковной жизни, семя, зерно горчичное (Мф. 13, 31), которому предстоит расти, и над возделыванием которого нужно потрудиться и самому человеку, и всей Церкви: обложить навозом (Лк. 13, 8), поливать (1 Кор. 3, 6), обрезать неплодоносящие ветви (Ин. 15, 6) и т. д. На этом поприще христианину предлежит подвиг преодоления своей падшести, стяжания Святого Духа. Что для этого нужно делать? Говоря обще, благодать возрастает и приумножается от четырёх вещей: 1) участия в Таинствах Церкви, 2) молитвы, 3) чтения Священного Писания (и шире — поучения в законе Господнем (Пс. 118, 97), познания воли Божией) и 4) исполнения Христовых заповедей, нравственной евангельской жизни. Всему этому новоначального христианина необходимо обучить, дать ему навык этих деланий, а также и указать некий идеал, к которому нужно стремиться и над осуществлением которого трудиться.