Рогозянский А.

Не следует ни полностью отсекать волю у юноши, ни позволять проявляться ей во всех случаях, но будем воспитывать их с раннего возраста в том, чтобы, когда сами они подвергаются несправедливости, переносить это, если же увидят кого-либо обижаемым, то храбро выступить на помощь и должным образом защитить истязаемого (16, 223).

Наша педагогическая задача совсем не в том, чтобы сломить волю ребенка или уничтожить ее (как при выездке молодой лошади), полностью подчиняя его личность своей. Если мы сокрушим волю ребенка, мы лишим его того, что составляет обязательную принадлежность свободной человеческой личности и необходимое оружие в борьбе христианина за выживание. Человеку нужна его воля, чтобы совершить свой путь в этом мире, чтобы не остаться в полной зависимости от домашней обстановки, - а эта чрезмерная зависимость обычно дает о себе знать, когда он оставляет дом, сделавшись взрослым (11, 41).

Наши безмолвные стражи

Внешний регламент - дисциплина, традиции, правила - служит не только тому, чтобы пресекать зло, но и чтобы обращать добро в навык, в привычку. Об этой положительной, созидающей роли традиций и дисциплины говорится значительно реже, а между тем значение их для воспитания значительно выше мер порицания.

Чрезвычайно важно значение хороших привычек в жизни детей и подростков; особенно много привычек развивается в семье. Очень важно, например, развить в детях привычку каждое начатое дело доводить до конца. Этой привычкой создается чувство большей ответственности за каждое предпринимаемое дело, большая углубленность желаний и приобретается опыт претворения желаний в дело. Конечно, семейная воспитательная среда особенно благоприятна для того, чтобы укрепить эту привычку без подавления ребенка. При развитии привычек у ребенка не нужно проявлять, однако, несносной для детей настойчивости, иначе привычка будет поддерживаться только рамкой семьи, и по удалении последней привычка будет с радостью отбрасываться как противное беспокоящее иго. Умелое создание разумных привычек (как физического, так и социально-психического характера) сохраняет их на всю жизнь (15, 301).

Любой человек, а в особенности сообщество людей, создают или перенимают извне привычные, стереотипные приемы и принципы поведения - характерную манеру общения, мимику, жесты, предпочтения, вкусы, обыкновение каким-то определенным, условленным образом совершать простые и повторяющиеся действия. Традиции и привычки господствуют в обществе. Только через них люди способны понимать друг друга и выполнять общие действия. Даже язык - основное коммуникативное средство - можно рассматривать как традицию и привычку вербально выражать мысли, понятия и образы. [2]

Корни культурных, историко-национальных, духовных традиций уходят далеко вглубь веков и движений души. Характер или, как чаще говорится сегодня, менталитет народа, уклад дома, церковные ритуалы - все это совокупности привычек и правил. Как материнская утроба телесно готовит ребенка к выходу в мир, так лоно семьи и культуры вынашивает и вскармливает человека в умственном, эмоциональном, творческом, нравственном и духовном аспектах. Среди множества разных обычаев и привычек человек появляется на свет и взрослеет, дышит их атмосферой, впитывает их каждой клеточкой своего существа. Поэтому отпечаток обычаев и уклада очень устойчив. Даже если, к примеру, подросток восстает против родительских принципов жизни, то после, взрослея, он неожиданно открывает в себе те же склонности и обыкновения, что и у отца с матерью.

Правда, традиции могут все же меняться: один народ, соприкасаясь с другим, берет нечто от взглядов и нравов соседей; небольшая группа людей в чужом окружении почти неизбежно растворяется, ассимилируется. Ребенок с детства привыкает к укладу родительского дома, тем не менее его собственная семья соединяет в себе семейные традиции уже двух родов сразу - пришедшие от обоих супругов. Привычка, обычай являются свойствами благоприобретенными, т.е. результатом взаимодействия личности и окружения. Они формируют как бы костяк жизни, учат людей выражать мысли и чувства так, как это удобно и принято. А автоматизм, с каким мы совершаем большинство повседневных дел, разгружает наше сознание от наиболее монотонной части работы, помогает избегнуть чрезмерного напряжения, экономит, бережет внимание и силы для дел, которые требуют большей сосредоточенности.

Между тем, эти полуосознанно вызываемые по привычному алгоритму поступки и чувства, крайне важны не только для повседневной, бытовой практики жизни, но и в своем духовном и нравственном значении для души. В частности, ими во многом определяется нрав человека - общий тон нашей жизни и общения с миром. Задача формирования доброго нрава и соблюдения его в чистоте является одной из важнейших для христианина. Достаточно указать, что все евангельские "заповеди блаженств": блаженны нищие духом... плачущие... кроткие... алчущие и жаждущие правды... милостивые... чистые сердцем... и т.д. (см. Мф. 5, 3-11), - описывают христианскую душу не в свойствах ее сильных поступков, способностей или свойств характера, но в чертах ее нрава.

Именно добронравие или благонравие как общий настрой и коренное свойство души, целиком, даже, может быть, до конца не ощущаемое и не рефлексируемое ею (у святых отцов это раскрывается понятиями "целомудрие " или "простая душа"), а не благочестивое внешнее поведение или сильный положительный склад ума и характера, рассматривается Православием как главный ориентир для духовной работы христианина.

Некогда авва Зосима говорил о смирении, а какой-то софист (ученик философской школы - А.Р.), тут находившийся, слыша, что он говорил и желая понять это в точности, спросил его: "Скажи мне, как ты считаешь себя грешным, разве ты не знаешь, что ты свят? Разве не знаешь, что имеешь добродетели? Ведь ты видишь, как исполняешь заповеди: как же ты, поступая так, считаешь себя грешным?" Старец же не находился, какой дать ему ответ, а только говорил: "Не знаю, что сказать тебе, но считаю себя грешным". Софист же настаивал на своем, желая узнать, как это может быть. Тогда старец, не находя, как это объяснить, начал говорить ему со своей святой простотой: "Не смущай меня, я подлинно считаю себя таким".

Видя, что старец недоумевает, как отвечать софисту, я сказал софисту: "Не то же ли самое бывает и в софистическом, и врачебном искусствах? Когда кто хорошо обучится искусству и занимается им, то по мере упражнения в оном врач или софист приобретает некоторый навык, а сказать не может и не умеет объяснить, как он стал опытен в деле: душа приобрела навык, как я уже сказал, постепенно и нечувствительно, чрез упражнение в искусстве. Так и в смирении: от исполнения заповедей бывает некоторая привычка к смирению, и нельзя выразить это словом".

Когда авва Зосима услышал это, он обрадовался, тотчас обнял меня и сказал: "Ты постиг дело, оно точно так бывает, как ты сказал". И софист, услышав эти слова, остался доволен и согласен с ними. (12, 46)

Механизм воспитания может быть понят из этого как передача от воспитателя детской душе положительных навыков - но не одного только внешнего поведения, поступков или образа рассуждений, а навыка самой жизни во всей совокупности соответствующих проявлений. "Именно от того, как мы прикасаемся к детям, как заставляем учить уроки и укладываем спать, как смеемся в их присутствии и рассказываем о себе - от всего этого зависит становление детской души..." (17, 22). Тем более для воспитания религиозного, имеющего своей задачей соединять детскую душу с невидимой духовной реальностью, первостепенное значение получает навык родителя или учителя жить в благонравии как единственно возможное для этого мира вещественное свидетельство правоты евангельских истин.

Подобного рода уроки без всяких слов, без нарочного назидания передаются ребенку и прочно усваиваются им на будущее. Традиции и привычки поэтому можно назвать безмолвными дисциплинарными стражами всей нашей жизни, которым мы подчиняемся с тем большей простотой и желанием, чем меньше их замечаем, считая само собой разумеющимися.

В какой семье традиции будут крепки?

Показательно, что наиболее крепкой преемственностью отличаются не те семьи, где много рассуждают о лучшем распорядке и дисциплине, где специально культивируют многочисленные нормы взаимоотношений и поведения. Правильная укладность устанавливается сама по себе там, где люди живут полнотой общих интересов и чувств. Домашняя дисциплина способна держаться и на авторитарном решении (и, нужно заметить, что иногда, во избежание большей беды, такой "домостроевский" метод себя отчасти оправдывает). Однако по-настоящему устойчивая и преемственная укладность возникает как русло для наиболее естественного выражения полноты отношений и чувств в доме. И, что важнее всего, именно такой распорядок обладает преимуществом не просто удерживать детей от их дурных намерений, но создавать простую, ненадуманную, уравновешенную, уютную, доброжелательную атмосферу взаимности и спокойной уверенности друг в друге, столь необходимую и питательную для юной души.