Страница 17 из 47
Речь самого Василия также богата вопросами; их можно считать риторическими, хотя не исключено, что они подразумевали ответы со стороны слушателей. Вопросительные интонации, кроме прочего, подталкивают аудиторию к рефлексии, выбору. Вот как говорит Василий по поводу принятия крещения: «И ты откладываешь, раздумываешь, медлишь? С младенчества оглашаемый учением, доселе еще не приступил к истине? Всегда учась, не пришел еще в познание?»[20] Подобные обращения автора к аудитории, к абстрактному слушателю («ты») или ко всему собранию («вы»), очень часты. «Богат ты? не преобидь поста, не удостоив дать ему место за своей трапезой»[21]; «А я, возглашая вам спасительную проповедь...»[22].
Манера его речи возвышенная, но в то же время простая и спокойная, относительно неэкспрессивная. Проповедь Василия – это анализ, рассуждение, мягкое увещевание. Излюбленный метод – диалог с воображаемым собеседником, диатриба: «Скажешь: кому делаю обиду, удерживая свою собственность? – Скажи мне, что у тебя собственного? Положим, что иной, заняв место на зрелище, стал бы потом выгонять входящих, почитая своею собственностью представляемое для общего всем употребления»[23]. Его простые сравнения похожи на евангельские притчи Христа, хотя не имеют глубины и многозначности последних.
Оратор сам выдвигает требование избегать эстетства: «Каков ты сам в себе, таков и кажись»[24]. Ритм выступления часто строится на кратких фразах, очевидно, для создания особой экспрессии: «Пост – не новое изобретение, но драгоценность отцов. Все, отличающееся древностью, почтенно, уважь седину поста. Он современен человечеству. Пост узаконен в раю»[25]. Подобное синтаксическое построение речи могло оказывать большее воздействие на аудиторию, чем традиционные риторические приемы.
Последние тоже используются, например, повторения синтаксических конструкций с чередованием антонимов: «Приимите его [пост], больные: это матерь здоровья. Приимите его, здоровые: это охранитель вашей телесной крепости»[26]. В беседе «На слова "внемли себе" (Втор. 15, 9)» автор несколько раз возвращается к библейской цитате, вынесенной в заглавие, повторяя ее в разном контексте. «Внемли себе: будь трезвен, рассудителен, храни настоящее, помышляй о будущем»[27]. «Если ты внемлешь себе, то все еще и еще больше найдешь около себя»[28]. «Внемли, если угодно тебе, по рассмотрении души и устройству тела...»[29]. Беседа заканчивается словами «Итак, внемли себе, чтобы внимать Богу, Которому слава и держава во веки веков, аминь»[30]. Таким образом, слова «внемли себе» играют роль связующего звена и одновременно стержня проповеди. Аналогичный прием встречается в беседе «На слова из Евангелия от Луки (12, 18): "разорю житницы моя и больший созижду"»: «Разорю житницы моя и большая созижду. Прекрасно делаешь, сказал я ему...»[31]. «Разорю житницы моя и большая созижду. А если и их наполнишь, что тогда придумаешь?»[32] Здесь следует еще указать на то, что библейские фразы сами по себе становятся темой для проповеди, самостоятельным поводом к публицистическому выступлению, содержание которого выстраивается из многоуровневого анализа смысла цитаты.
Использование противопоставления находим в беседе «О зависти», где автор размышляет о земной жизни Христа: «алчущие были питаемы; и на Питающего воздвигнута брань. Мертвые были воскрешаемы; и Животворящий стал предметом зависти. Демоны были изгоняемы; и на Повелевающего демонами злоумышляли»[33].
Иногда в словах Василия появляются ирония и сарказм; но в отличие от западных латинских коллег (например, Иеронима Стридонского), восточному аскету не свойственны гипербола, гротеск и экспрессивные эпитеты. «Зависть есть скорбь о благополучии ближнего. Поэтому у завистливого нет никогда недостатка в печалях и огорчениях», – говорит Василий[34]. Основную нагрузку иронии здесь несет не форма, а содержание.
Что касается композиции бесед, то она достаточно упорядочена и проста. Подавляющее большинство текстов заканчивается традиционной фразой вроде «...о Христе Иисусе, Господе нашем, Которому слава и держава во веки веков. Аминь». Начало проповеди встречается нескольких видов: автор обращается к цитате из Священного Писания «Слышали ли вы слова апостола...»,[35] прямо называет причину: «Поводом к сему собранию служит сделанное провозглашение о блаженной мученице...»,[36] иногда делает пространное отвлеченное предисловие.
Как и все христианские писатели и ораторы, Василий использует в качестве средства убеждения аудитории авторитет Священного Писания. В первой беседе «О посте» он вспоминает многих библейских святых, о которых сообщается, что и они практиковали пост. После этого проповедник заключает: «Одним словом, ты найдешь, что пост руководил всех святых к жизни по Богу»[37]. Но в проповедях Василия очень часто применяются аргументы, возникшие на бытовом, повседневном уровне. «Супруг не подозревает измены в супружеской верности, видя, что супруга свыклась с постом. Супруга не снедается ревностью, примечая, что супруг возлюбил пост»[38], – это также довод в пользу поста.
Однако для Василия нередки живописные картины, рисуя которые, он также стремится убедить слушателя в своей правоте. Например, в беседе «На обогащающихся» он показывает трудности и бедствия, которые будут подстерегать богатого: постоянное волнение о деньгах, траты на украшения, дорогую одежду и т.п.[39] Вот как он описывает страх некрещеного человека, внезапно оказавшегося перед лицом смерти: «Не впади, наконец, в день, которого не чаешь, и в который оскудеют уже у тебя истоки жизни. Отовсюду будут нищета и душевная скорбь, потому что откажутся от тебя врачи, откажутся домашний... Все, что ни скажешь, останется в пренебрежении, как бред... Ночь! помощников нет ни одного: крещающий не приходит; смерть близко...»[40]. Видно, как нагнетается экспрессия, получающая кульминацию в последних словах приведенного отрывка.
Для укрепления слушателей в христианской морали Василий использует христианскую же интерпретацию современных ему событий. Выступая перед церковным собранием во время сильной засухи, он выводит причину бедствия: это наказание за то, что «сами берем, а других не снабжаем», за то, что «охладела любовь»[41]. Голод, по Василию, есть самая страшная болезнь тела, и голодающего человека всегда нужно накормить. И раз никто не проявлял подобной добродетели, засуха и, как следствие, нехватка продуктов постигла всех.
При необходимости Василий прибегает даже к семантическому анализу слова. В беседе «На начало Книги Притчей (1, 1–5)» он подробно рассматривает значение самого слова «притча», дабы убедить аудиторию в особой важности этого жанра: «Слово "притча" у внешних[42] употребляется в означение изречений общенародных и произносимых, всего чаще, на путях: потому что путь называется у них, отчего и притчу определяют так: речение припутное, самое обычное в народном употреблении. А у нас притча есть полезное слово... в глубине своей скрывающее обширную мысль»[43].
В своих беседах Василий проявляет себя и как опытный психолог. Говоря о Крещении, он отмечает, что люди часто откладывают принятие какого либо решения «на завтра» и дает интерпретацию в духе христианской аскетики. «[Дьявол] мудр, "еже творити злое" (Мер. 4, 22). Видит, что мы, люди, живем в настоящем и что всякое дело у нас делается ради настоящего; потому, ухищренно похищая у нас "сегодня", оставляет нам надежды на "завтра". Потом, когда наступает "завтра ', опять приходит этот злой наш половинщик и требует "сегодня" – себе, а "завтра" – Господу. Так и всегда, отнимая у нас настоящее посредством удовольствий и представляя нашим надеждам будущее, незаметно уводит нас из жизни»[44].
Василий, по своим наклонностям больше философ и ученый, чем оратор, хорошо понимал значение античных авторов для своей эпохи. В его творчестве нет ригоризма, присущего, например, работам Тертуллиана или какого либо другого раннехристианского апологета. Перу Василия, наоборот, принадлежит педагогическое творение «К юношам о том, как пользоваться языческими сочинениями». Книги нехристианских писателей, по его мнению, могут служить подготовкой к восприятию главной мудрости – Священного Писания. Однако «не должно, однажды навсегда предав сим мужам кормило корабля, следовать за ними, куда они поведут, но, заимствуя у них все, что есть полезного, надобно уметь иное и отбросить»[45]. Так, Василий призывает слушать античного поэта, если он говорит о добром, и «затыкать уши, как Одиссей»[46], если он повествует о чем либо неправедном, грешном. Учась красноречию у древних ораторов, не следует подражать им во лжи. Василий не сомневается, что в произведениях Гомера, Гесиода, Солона, Феогнида, Эврипида и Платона тоже есть «правило добродетели»[47]. Он находит в жизни античных мудрецов проявление христианской нравственности и призывает подражать им в этом: «Кто то, рассердившись, грозил смертью Евклиду Мегарскому и клялся в этом. Но Евклид сам дал клятву, что умилостивит его и заставит прекратить свое к нему нерасположение.