Страница 18 из 47
Как хорошо, если приходят на память таковые примеры человеку, когда он одержим уже гневом!»[48]
В этом произведении наиболее ярко проступает прагматичность Василия христианина: «Нужно рассмотреть каждую науку и приспособить ее к цели»[49]. Подразумеваемая здесь цель, конечно, – спасение души.
Остановимся подробнее на догматической беседе «Против Савеллиан, Ария и Аномеев»[50], в которой автор обосновывает и защищает от учений еретиков православную тринитарную концепцию.
Беседа открывается вступлением, в котором Василий подходит к основному предмету. Он говорит: «Иудейство враждует с язычеством, а то и другое враждует с христианством. Подобная какая то брань с двух сторон облежит и правое исповедание, а именно – с одной стороны от Савел лия, – с другой от проповедующих нагодобносущие»[51]. Итак, через сравнение противостояния внешних вероисповеданий и христианства с внутренними вероучительными расколами автор приближается к главной задаче: опровержению еретических учений о Троице. Он и рассматривает эти ереси как «нечто среднее – сродное с язычеством и иудейством»[52].
Доказательства, что Бог Отец, Бог Сын и Бог Святой Дух есть три Ипостаси Единого Бога, основываются у Василия на логических заключениях, которые он традиционно подтверждает цитатами из Евангелий, Псалтири, посланий апостола Павла. Но живость и экспрессивность речи, придающие богословскому рассуждению оттенок публицистичности, сохраняются и здесь. «Так и Савеллий падет, и Аномей сокрушится!» – восклицает автор после очередного доказательства своей правоты[53]. Так же часто используется риторическое обращение к аудитории, выходящее за пределы логической аргументации: «А вы, которые... пришли с намерением осмеять нас, не того ища, чтобы заимствоваться у нас чем либо полезным, но высматривая, нельзя ли привязаться к чему из сказанного...»[54]. Или. «Ты, называющий Духа Святого тварию[55]. Ужели не боишься непростительного греха? Или думаешь, что возможна хула и этой злочестивее?»[56]
Используется и обычный для Василия прием бытового сравнения, доступный для широкой аудитории: «Кто на торжище смотрит на царский образ и говорит, что изображаемое на картине есть царь, тот не двух царей признает, то есть образ и того, чей образ»[57].
Как уже отмечалось, вопросы тринитарного учения в IV в. не были чисто академическими. Отголоски массового интереса к этой проблеме, ее злободневности, мы находим и в данной беседе. Василий говорит между прочим: «Но давно замечаю, что вы недовольны словом, и кажется, почти слышу упрек, почему, останавливаясь на том, что все исповедуют, не касаюсь весьма известных вопросов; потому что ныне у всякого слух возбужден к слышанию учения о Святом Духе»[58]. В этом отрывке обнаруживается не только внимание оратора к тому, от чего «у всякого слух возбужден», но и забота автора об аудитории, об ее информационных запросах.
Василий не пренебрегает аллюзиями к творчеству античных авторов, если это необходимо. Так, он цитирует ответ дельфийской Пифии Крезу, описанный у Геродота: «Вот демонское хвастовство: "известны мне песку число и морю меры"»[59]. Точно так же для высмеивания софистического способа доказательства он сам намеренно строит софизм, «доказывая», что солнца якобы нет. После этого он поясняет: «Таковы ваши мудрые разделения; они достойны осмеяния для имеющих глаза»[60] и заключает сентенцию саркастическим вопросом: «Чем разнятся от подобных рассуждений и ваши тонкости о Святом Аухе, какие высказываете пред жалкими женщинами или пред близкими к ним евнухами?»[61]
Искусство простого, но одновременно убедительного слова ценили и потомки Василия. Видный византийский просветитель патриарх Фотий (IX в.) делает акцент даже не на богословских заслугах святого, а на его риторических качествах: «Во всех словах своих великий Василий превосходен. ...Он особенно владеет языком чистым, изящным величественным; в порядке и силе мыслей за ним первое место. Кто хочет быть отличным гражданским оратором, не нужен ему ни Демосфен, ни Платон, если он принял себе за образец и изучает слова Василия»[62].
Таким образом, в творчестве Василия Кесарийского мы обнаруживаем слияние богословия с риторикой, публицистикой. Это стало возможно в силу специфических особенностей становления христианского вероучения, точнее, из за задействованности в этом процессе самых широких народных масс. Аудитория требовала информации на тринитарную тему, разъяснения, авторитетного подтверждения или опровержения чьего либо частного мнения. При этом информация должна была подаваться в адекватной уровню восприятия аудитории форме. В такой ситуации философский инструментарий неоплатоников и стоиков оказался бы малоэффективным, поэтому на помощь пришла публицистика. Соединение христианского стремления к простоте, недоверия к античной декоративной риторике и разумного использования древнегреческого наследия вместе с фундаментальной научной подготовкой и дало возможность Василию Кесарийскому объединить богословие и публицистику.
Однако неверно было бы считать, что в христианской Византии риторика существовала только как инструмент для изложения вероучительной доктрины. Существовали проповедники, для которых она была искусством, средством самовыражения. Среди них в IV в. ярко выделялась фигура ближайшего друга Василия Григория Назианзина.
§3. Григорий Назианзин и возвращение к эстетике слова
Если Василий Кесарийский представлял соединение философии и христианской проповеди, причем в доступной для массовой аудитории форме, то его ближайший друг Григорий Назианзин (Богослов), второй «каппадокиец» и «вселенский учитель», демонстрировал пример классического продолжения традиционной античной риторической школы.
Родился Григорий в 326 или 330 г.[63] недалеко от каппадокийского города Назианза в фамильном имении его отца, богатого и влиятельного аристократа, епископа местной церкви. Получив христианское воспитание, он еще в юности обрел собственный мистический опыт в молитвах и ночных видениях. Эти события, несомненно, наложили отпечаток на его характер: любовь к уединению стала основной чертой Григория.
Он получил блестящее образование, обучаясь сначала в Назианзе, а затем в Кесарии Каппадокийской, где и познакомился с Василием Великим. В палестинских училищах и Александрии Григорий изучал риторику, любовь к которой сохранил на всю жизнь. Свое риторическое образование он завершил в афинской Академии.
После окончания Академии, недолго проработав в Афинах ритором, Григорий возвратился на родину (где принял крещение) с намерением вести уединенный образ жизни. Однако по настоянию отца ему пришлось принять иерейскую хиротонию, которой всей душой не желал. Однако он подчинился и в 361 или 362 г. стал священником. Точно также против своей воли Григорий окажется в 372 г. епископом Сасимским, а с 380 по 381 г. – архиепископом Константинопольским. Активная епископская жизнь, повседневные административные заботы, столичные интриги были в тягость созерцательно настроенному, погруженному в себя Григорию. По замечанию современного богослова и историка Церкви Илариона (Алфеева), таково кредо Григория: «ему всегда было трудно с людьми и легко с самим собой и с Богом».
В 383 г., после двухлетнего управления епархией в Назианзе, Григорий ушел на покой – уехал в свое имение в Арианз, где и жил до самой смерти (389 г.).
Григорий оставил большое литературное и богословское наследие. Если Василий Кесарийский относился к риторике прагматически, писал и выступал «по необходимости», то для Григория это была внутренняя потребность самовыражения – он не мог не писать, и он не мог писать плохо. Поэтому все, что выходило из под его пера, оттачивалось в лучших риторических традициях, включая личные письма.
До нас дошли богословские сочинения Григория, проповеди на различные темы, стихотворения, поэмы (в том числе автобиографическое произведение «О своей жизни»), письма. Его творчество часто приближается к художественному, и неудивительно, что оно во все времена было «предметом самого внимательного изучения. Ни на чьи сочинения не писано так много толкований, сколько написано на сочинения Григория»[64].