Страница 35 из 47
И чем другим доказал бы он лучше, что душа его выше всякого человекоугодничества и лести, что у него один предмет – закон добра, как; не таким образом мыслей в рассуждении обо мне, которого считал в числе первых и близких друзей своих?
Потом смягчает и врачует он высокомудренным и целебным словом своим тех, которые восстали против него. И достигает этого не угодливостью и не поступками неблагородными, но действуя весьма отважно и прилично сану, как человек, который не смотрит на одно настоящее, но стремится к будущей покорности добру. Замечая, что от мягкости нрава возникает уступчивость и робость, а от суровости – строптивость и своенравие, он помогает одному другим, и упорство растворяет кротостью, а уступчивость – твердостью. Редко нужно было прибегать ему к слову, чаще дело оказывалось более действенным к излечению. Не хитростью порабощал он, но привлекал к себе добрым расположением. Не власть сразу употреблял он, но пощадой покорял власти и, что всего важнее, покорял тем, что все уступали его разуму, признавали добродетель его для себя недосягаемой, и в одном видели свое спасение – быть с ним и под его начальством, а также одно находили опасным – быть против него, и отступление от него почитали отчуждением от Бога. Так добровольно уступали и покорялись, как бы ударами грома склоняемые под власть; каждый приносил свое извинение и сколько раньше оказывал вражды, столько теперь доброго расположения и возрастания в добродетели, в которой одной и находил для себя самое сильное оправдание.
И только разве неизлечимо поврежденный был пренебрежен и отринут, чтобы сам по себе разрушился и исчез, как ржавчина пропадает вместе с железом.
Когда же домашние дела устроились по его замыслу и как; не ожидали неверные, которые не знали его, тогда замыслил он в уме нечто большее и возвышеннейшее. Другие смотрят только у себя под ногами, рассчитывают, как; бы свое только было в безопасности (если это истинная безопасность), далее же не оглядываются и не могут выдумать или привести в исполнение ничего великого и смелого. Но он, хотя во всем другом соблюдал умеренность, в этом же не знал умеренности, напротив того, высоко подняв голову и осматриваясь окрест душевным взором, объемлет всю вселенную, куда только донеслось спасительное слово. Примечая же, что великое наследие Бога, собранное Его учениями, законами и страданиями, род избранный, царственное священство (1 Петр. 2, 9), приведено в плохое состояние, увлечено в тысячи мнений и заблуждений, и виноград, перенесенный и пересаженный из Египта – этого безбожного и темного неведения, достигший красоты и необъятного величия, так что покрыл всю землю, распростерся выше гор и кедров, – этот самый виноград поврежден лукавым и диким вепрем – диаволом (Пс. 79, 9– 14), – замечая это, Василий не признает достаточным в безмолвии оплакивать бедствие и к Богу только воздевать руки, у Него искать прекращения обступивших зол, а самому между тем почивать, напротив того, он вменяет себе в обязанность и лично привнести что то и оказать какую нибудь помощь.
Ибо что горестнее этого бедствия? И о чем более нужно заботиться взирающему ввысь? Когда один делает хорошо или плохо, это ничего не предвещает для целого общества. Когда целое в хорошем или плохом положении, тогда по необходимости и каждый член общества приходит в подобное же состояние. Это то представлял и имел в виду и этот попечитель и собиратель общего блага. И поскольку, как думает Соломон заодно с самой истиной, зависть – гниль для костей (Притч. 14, 30), и беззаботный бывает благодушен, а сострадательный – скорбен, неотступные помыслы сушат его сердце, то Василий приходил в содрогание, скорбел, поражался, был в положении то Ионы, то Давида, скорбел душой, не давал ни сна очам, ни дремания векам (Пс. 131, 4), заботами изнурял остатки плоти, пока не находил уврачевания злу. Он ищет Божией или человеческой помощи, только бы остановить общий пожар и рассеять обступившую нас тьму.
И так; изобретает следующее одно весьма спасительное средство. Сколько мог, углубившись в себя самого и затворившись с Духом, напрягает все силы человеческого разума, перечитывает все глубины Писания и учение благочестия передает в письменах. Делает возражение еретикам, борется и спорит с ними, отражает их чрезмерную наглость и тех, которые были под руками, низлагает вблизи разящим оружием уст, а тех, которые находились вдали, поражает стрелами письмен, не менее достойных уважения, как и начертания на скрижалях, потому что изображают законы не одному иудейскому, малочисленному народу, не о пище и питии, не о жертвах, установленных на время, не о телесных очищениях, но всем родам, всем частям вселенной, о слове истины, которым приобретает спасение.
Но было у него и другое средство. Поскольку как дело без слова, так и слово без исполнения одинаково несовершенны, то он присовокупляет к слову и силу самых дел. К одним идет сам, к другим посылает, иных зовет к себе, дает советы, обличает, запрещает (2 Тим. 4, 2), угрожает, укоряет, защищает народы, города, отдельных людей, придумывает все виды спасения, всех врачует. Этот второй Веселиил, архитектор Божией скинии (Исх. 31, 1, 2), употребляет в дело всякое вещество и искусство, все сплетает вместе, чтобы составилось изящество и стройность единой Красоты. Нужно ли уже говорить о другом чем?
Между тем опять пришел к нам царь – христоборец и притеснитель Веры, и чем с сильнейшим противником должен он был иметь дело, тем с большим пришел нечестием и с ополчением сильным более прежнего, подражая тому нечистому и лукавому духу, который, оставив человека и скитавшись, возвращается к нему, чтобы, как; сказано в Евангелии (Лк. 11, 24–26), вселиться с большим числом духов. Его то учеником делается царь, чтобы вместе и загладить первое свое поражение и добавить что нибудь к прежним ухищрениям. Тяжело и жалко было видеть, что повелитель многих народов, удостоенный великой славы, покоривший всех окрест себя державе нечестия, ниспровергнувший все преграды, оказался побежденным от единого мужа и от единого города, сделался посмешищем, как; сам заметил, не только для руководимых им поборников безбожия, но и для всех людей. Рассказывают о царе Персидском[9], что, когда шел он с войском в Элладу, ведя всякого рода людей, кипя гневом и наполняясь гордостью, тогда не этим одним превозносился и не только не соразмерял угрозы, но, чтобы сильнее поразить умы эллинов, заставлял себя бояться превращением стихий.
Носилась молва о какой то небывалой суше и о каком то небывалом море этого нового творца, о воинстве, плывущем по суше и шествующем по морю, о похищенных островах, о море, наказанном бичами, и о многом другом, что, ясно свидетельствуя о расстройстве умов воинства и военачальника, поражало однако же ужасом слабодушных, хотя и вызывало смех в людях более мужественных и твердых рассудком. Ни в чем подобном не имел нужды ополчающийся против нас, но, по слухам, он делал и говорил, что и того было еще хуже и пагубнее. Поднимает к небесам уста свои, хулу глаголя в высоту, и язык его расхаживает по земле (Пс. 72, 9). Так претфасно божественный Давид еще раньше нас выставил на позор этого, приклонившего небо к земле и к созданиям причислившего надмирную Сущность, Которую создание и вместить не может, хотя Она и пребывала недолго с нами по закону человеколюбия, чтобы привлечь к Себе нас, поверженных на землю! И как; ни неистовы были первые своенравности этого царя, но еще неистовее были последние усилия против нас. Какие же разумею первые своенравности?
Изгнания, бегства, описания имуществ, явная и скрытая клевета, убеждения, когда хватало на это времени, принуждения за недостаточностью убеждений, изгнание из церквей исповедавших, как; мы, православную веру, и введение держащихся царских пагубных убеждений, тех, которые требовали нечестивых свидетельств и подписывали писания еще более ужасные, сожжение пресвитеров на море; злочестивые военачальники, которые не персов одолевают, не скифов покоряют, не варварский какой нибудь народ преследуют, а ополчаются на церкви, издеваются над алтарями, бескровные жертвы обагряют кровью людей и жертв, оскорбляют стыдливость дев. И для чего все это? Для того, чтобы изгнан был патриарх Иаков, а на место его введен Исав, возненавиденный до рождения (Мал. 1, 2). Таковы сказания о первых его неистовых делах, они и поныне, когда приходят на память или пересказываются, вызывают слезы у многих.