Страница 36 из 47
Но когда царь, обойдя прочие страны, устремился с намерением поработить и эту незыблемую и неуязвимую мать Церквей, эту единственно еще оставшуюся животворную искру истины, тогда в первый раз почувствовал безуспешность своего замысла, ибо он был отражен, как стрела, ударившаяся в твердыню, и отскочил, как порванный трос. Такого встретил он предстоятеля Церкви! И о такой ударившись утес, сокрушился! От испытавших тогдашние бедствия можно и о другом чем нибудь слышать рассказы и повествования (а нет никого, кто бы не повествовал об этом); но всякий удивляется, кто только знает ту борьбу, нападения, обещания, угрозы, знает, что к Василию, с намерением уговорить его, присылались то бывшие в должности судей, то люди военного звания, то женские надсмотрщики – эти мужи между женами и жены между мужами, мужественные только в одном – в нечестии, естественно неспособные предаваться распутству, но блудодействующие языком, которым только и могут, наконец этот архимагир[10], Навузардан, грозивший Василию орудием своего ремесла и отшедший в огонь, и здесь для него привычный.
Но я как можно сокращеннее передам в слове, что кажется мне наиболее удивительным и о чем не могу промолчать, хотя бы и желал. Кто не знает тогдашнего начальника[11] области, который как; собственную свою дерзость особенно направлял против нас (потому что и крещен был, и погублен у них[12]), так сверх нужды услуживал повелителю и своей во всем угодливостью на долгое время удерживал и соблюдал у себя власть? К этому то правителю, который скрежетал зубами на Церковь, принимал на себя львиный образ, рычал как; лев и для многих был неприступен, вводится, или, лучше сказать, сам входит и доблестный Василий, как позванный на праздник, а не на суд. Как пересказать мне достойным образом или дерзость правителя, или благоразумное сопротивление ему Василия? «Для чего тебе»,– сказал первый (назвав Василия по имени, ибо не удостоил звания епископа),– «хочется с дерзостью противиться такому могуществу, и одному из всех оставаться упорным»? Доблестный муж возразил: «В чем выражается? Не могу понять этого». – «В том»,– говорит первый,– «что не держишься одной веры с царем, когда все другие склонились и уступили». – «Не этого требует настоящий Царь мой», – отвечает Василий,– «не могу поклониться созданию, будучи сам Божие создание и имея повеление быть богом». – «Но что же мы, по твоему мнению?»– спросил правитель,– «или ничего не значим мы, повелевающие это?
Почему не важно для тебя присоединиться к нам, и быть с нами в общении?» – «Вы правители», – отвечал Василий, – «и не отрицаю, что правители знаменитые, однако же не выше Бога. И для меня важно быть в общении с вами (почему и не так? И вы Божие создания), впрочем не важнее, чем быть в общении со всяким другим из подчиненных вам, потому что христианство определяется не достоинством лиц, а верой». Тогда правитель пришел в волнение, сильнее вскипел гневом, встал с своего места и начал говорить с Василием суровее прежнего. «Что же»,– сказал он,– «разве не боишься ты власти?» – «Нет, что ни будет, и чего ни придется терпеть». – «Даже хотя бы терпел ты и одно из многого, что в моей воле?» – «Что же такое? объясни мне это». – «Отнятие имущества, изгнание, истязание, смерть». – «Если можешь, угрожай чем то другим, а это нимало нас не трогает». – «Как же это, и почему?» – спросил правитель. – «Потому»,– ответил Василий, – «что не подлежит описанию имущества тот, кто ничего у себя не имеет, разве потребуешь от меня этого волосяного рубища и немногих книг, из которых состоят все мои пожитки. Изгнания не знаю, потому что не связан никаким местом, и то, на котором живу теперь, не мое, и всякое, куда меня ни кинут, будет мое. Лучше же сказать, везде Божие место, где ни буду я странником и пришельцем (Пс. 38, 13).
А истязания что возьмут, когда нет у меня и тела, разве что имеешь в виду первый удар, в котором одном ты и властен? Смерть же для меня благодетельна: она скорее переправит к Богу, для Которого живу и тружусь, для Которого большей частью себя самого я уже умер, и к Которому давно спешу». – Правитель, изумленный этими словами, сказал: «Так; и с такой свободой никто до сих пор не говорил передо мной», – и при этом добавил свое имя. – «Может быть», – отвечал Василий, – «ты не встречался с епископом, иначе, без сомнения, говоря о подобном предмете, услышал бы ты такие же слова. Ибо во всем ином, о правитель, мы скромны и смирнее всякого – это повелевает нам заповедь, и не только перед таким могуществом, но даже перед кем бы то ни было не поднимаем брови, а когда дело о Боге, и против Него дерзают восставать, тогда, презирая все, мы имеем в виду одного Бога. Огонь же, меч, дикие звери и терзающие плоть когти скорее будут для нас наслаждением, нежели произведут ужас. Кроме этого оскорбляй, грози, делай все, что тебе угодно, пользуйся своею властью. Пусть слышит об этом и царь, что ты не покоришь себе нас и не заставишь присоединиться к нечестию, какими ужасами ни будешь угрожать».
Когда Василий сказал это, а правитель, выслушав, узнал, до какой степени неустрашима и неодолима твердость его, тогда уже не с прежними угрозами, но с некоторым уважением и с уступчивостью велел ему выйти вон и удалиться. А сам как; можно поспешнее представ царю, и сказал: «побеждены мы, царь, настоятелем той Церкви. Это муж, который выше угроз, тверже доводов, сильнее убеждений. Надо подвергнуть искушению других, не столько мужественных, а его или открытой силой нужно заставить, или и не ждать, чтобы уступил он угрозам».
После этого царь, виня себя и будучи побежден похвалами Василию (и враг дивится доблести противника), не велел делать ему зла, и как железо, хотя умягчается в огне, однако же не перестает быть железом, так; и он, сменив угрозы на удивление, не принял общения с Василием, стыдясь показать себя переменившимся, но искал оправдания наиболее приличного. И это покажет мое слово. Ибо в день Богоявления, при многочисленном стечении народа, в сопровождении окружающей его свиты, вошел в храм и, присоединясь к народу, этим самым показал вид единения. Но нельзя прейти молчанием и этого. Когда вступил он внутрь храма, и слух его как громом поражен был начавшимся псалмопением, когда увидел он море народа, а в алтаре и близ него не столько человеческую, сколько ангельскую гармонию, и впереди всех в прямом положении стоял Василий, каким в слове Божием описывается Самуил (1 Цар. 7, 10), не склоняющийся ни телом, ни взором, ни мыслью (как; будто бы в храме не произошло ничего нового) , но пригвожденный (скажу так;) к Богу и к престолу, а окружающие его стояли в каком то страхе и благоговении, когда, говорю, царь увидел все это и не находил примера, с которым бы мог сравнить видимое, тогда пришел он в изнеможение, как; человек, взор и душа которого от изумления покрываются мраком и начинают кружиться. Но это не было еще заметным для многих.
Когда же нужно было царю принести к божественной трапезе дары, приготовленные собственными его руками, и по обычаю никто до них не касался (неизвестно было, примет ли Василий), тогда обнаружилось его недомогание. Он закачался на ногах, и если бы один из служителей алтаря, подав руку, не поддержал бы качавшегося и он упал, то падение это было бы достойно слез. О том же, что и с какой мудростью говорил Василий самому царю (ибо в другой раз, быв у нас в церкви, вступил он за завесу и имел там, как; весьма желал, свидание и беседу с Василием), нужно ли говорить что еще, кроме того, что окружавшие царя и мы, вошедшие с ними, слышали тогда Божий слова. Таково начало и таков первый опыт царского к нам снисхождения; этим свиданием, как; поток, остановлена большая часть обид, какие до тех пор наносили нам.
Но вот другое происшествие, которое немаловажнее описанных. Злые победили; Василия определено изгнать, и ничего не препятствовало исполнению определения. Наступила ночь, приготовлена колесница, враги рукоплескали, благочестивые уныли, мы окружили путника, с охотой готовившегося к отъезду; исполнено было и все прочее, нужное к этому почетному поруганию. И что же? Бог разрушает определение. Кто поразил первенцев Египта, ожесточившегося против Израиля, Тот и теперь поражает болезнью царского сына. И как мгновенно! Здесь писание об изгнании, а там определение о болезни, и рука недоброго писца удержана, святой муж спасен, благочестивый оказался подарен нам горячкой, вразумившей дерзкого царя! Что справедливее и действеннее этого? А последствия были таковы. Царский сын страдал и изнемогал телом, сострадал с ним и отец. И что же делает отец? – повсюду ищет помощи, выбирает лучших врачей, совершает молебны с усердием, какого не оказывал до тех пор, и преклонившись к земле, потому что страдание и царей делает смиренными. И в этом ничего нет удивительного, и о Давиде написано, что сначала также скорбел о сыне (2 Цар. 12, 16). Но так как царь нигде не находил исцеления от болезней, то прибег к вере Василия. Впрочем, стыдясь недавнего оскорбления, не сам от себя приглашает этого мужа, но поручает просить его людям наиболее к себе близким и привязанным.