Страница 16 из 62
— У вас наверняка был другой учитель, по другому предмету. То есть был кто-то, чье имя не забылось и чьи уроки вам в жизни пригодились.
Я стал вспоминать далекие школьные годы, перебирать имена, лица, предметы, чтобы понять, был ли у меня в жизни такой преподаватель, который бы заронил в моем сердце драгоценные зерна. А мой сосед между тем продолжал:
— Я только в монастыре понял, что любой школьный предмет может тайно о Боге свидетельствовать. Математика говорит об идеальном мире, о бесконечности. Биология заставляет изумиться гармоничной сложности и глубине творения. Про историю и литературу я просто молчу. Это, так сказать, почти богословские дисциплины. Если бы они преподавались так, как надо, можно было бы всех к Богу привести.
— А как надо?
— А надо говорить, подразумевая Бога.
— Простите, не понял.
— Это от учителя зависит. Если учитель веру имеет, и Бога боится, и детей любит, то он не будет часто и открыто о Боге говорить. Он будет о Боге думать, будет стоять на уроке перед Его лицом и говорить о своем предмете. Дети тогда, сами не зная почему, его предмет полюбят. Почувствуют. Разум не заметит благодати, а сердце, как более тонкий орган, все считает и поймет. Не сразу, конечно.
Я ведь подружился с Евгением Борисовичем, в гости к нему ходил, он мне книги давал читать. А все равно только лет через десять после школы понял, что он учил нас не тому, о чем говорил, а гораздо большему. Биолог, тот только про тычинки и пестики твердил, да про происхождение человека от обезьяны. А ведь природа — это раскрытая книга творения! Читай и изумляйся.
— Скажите, а где таких учителей выпускают?
— Нигде не выпускают. Учитель сам должен учиться и от своего огня другие огни зажигать. Прежде чем познать Господа как Спасителя и Судию, Его знали как Учителя. Понимаете? Учитель, в идеале,
— это лучик от Христа. Христос — Солнце, а учитель — лучик. Вы не учитель, случайно?
— Я? Нет, я не учитель. Но у меня детей трое, и эта тема мне небезразлична. Кстати, и машина у меня — «Субару».
Мы еще долго говорили, и я услышал много таких вещей, о существовании которых даже не подозревал. Мы и телефонами обменялись. Только жаль, что монах тот (Пименом его звали) не из нашей страны. Так что видеть его с тех пор мне больше не приходилось.
Рассказать об этой истории меня заставило следующее обстоятельство. В нашей школе, то есть там, где мои дети учатся, в учебную программу решили ввести Закон Божий. Родители разделились на три части. Одни шумят «против», другие — «за», третьи безразлично отмалчиваются. Я сам — «за». Меня в школе Библию читать не научили, так пусть детей моих научат.
Я хоть и много лет в церковь хожу и пощусь, и причащаюсь, но в музеях до сих пор иногда перед картиной на библейскую тему стою в недоумении. То ли это «Юдифь с Олоферном», то ли это «Иосиф убегает от госпожи» — не знаю. Только «Жертвоприношение Авраама» узнаю безошибочно. Стыдно. Стыдно не знать ни корней, ни основ на пятом десятке. Поэтому я за то, чтобы мои дети знали Бога и учили Его Закон.
И тот разговор с отцом Пименом в самолете тоже этой темы касается. Ради этого я и решился сесть и записать то, что память удержала. Давайте, учителя и родители, вместе думать, что и как нам сделать, чтобы Господь Бог к сердцам наших детей прикоснулся.
1620 Очаги и алтари
Формула цивилизации
Из каких камней складывается здание цивилизации? Совершенство орудий труда, развитие хозяйственных отношений, расцвет письменности и материальной культуры. Как и в любой постройке, эти «кирпичи» скрепляются незримым раствором, претворяющим груду камней в устойчивое целое; как и в любой постройке, видимое держится невидимым.
Как долго и трудно вынашивается, рождается, растёт и воспитывается человек — и как легко лишить жизни это уникальное существо. Как вообще легко и необратимо уничтожается то, что создавалось долго и мучительно. Между трудной добычей и лёгким потреблением, между чудом творчества и бездумным проглатыванием его плодов лежит пропасть. И пропасть ещё более страшная разверзается — между чудом творчества и преступным пренебрежением его плодами.
То, что год растёт, можно за день съесть. И ничего страшного, что съели, — на то и росло. Но страшно, если не заметили, не вникли, не постарались понять, что съели плод годичного труда. Облизнулись и сказали: «Ещё давай!»
Ты не обязан выращивать хлеб. Ты можешь учить детей читать или сапожничать. Среди твоих учеников будут дети хлебороба, или сам он будет обут в тобою сшитые сапоги. То есть ты будешь с хлебом и при других полезных занятиях. Но ты обязан в общих и главных чертах понимать, что такое труд на земле, каких усилий он требует и какова его внутренняя ценность. Равным образом и хлебороб должен понимать, почему болит согнутая спина ремесленника и насколько важен его труд. И, конечно, оба они должны с уважением смотреть на учителя, чей труд сообщает разумный свет глазам детей — как пахаря, так и сапожника. Эти умные связи взаимного уважения созидают цивилизацию.
Ради рта своего и ртов домашних своих человек должен постоянно заниматься каким-то жизненно важным делом. Но понимать он должен чуть больше, чем секреты своего постоянного ремесла. Он должен понимать, например, что сложное социальное бытие делает всех от всех зависимыми и всех для всех необходимыми. Аптекарь нужен и плотнику, и трубочисту. И трубочист нужен и кондитеру, и аптекарю. И на труд друг друга, и на самих участников труда они должны смотреть с пониманием и уважением. Именно ментальные связи и некий мировоззренческий компонент, а не только товарно-денежные отношения, творят общество, делают возможным законотворчество, созидают цивилизации.
Должны быть, как говорили римляне, очаги и алтари, то есть — общая ценностная база, защита которой рождает героев, а укрепление и развитие — мудрецов.
Жизнь удерживается от распада осмыслением и силой мысли, пронизывающей сырую ткань бытия. Бытие как таковое, или «голое» бытие, именно достойно наименования сырого. Мысль же оплодотворяет и согревает его, даёт силу для рождения новых форм.
Удивительно, но творцами цивилизации являются люди, не производящие материальных ценностей. Военные, законодатели, поэты, путешественники и учёные, религиозные учителя и нравственные авторитеты не связаны непосредственно со сферой производства. Но именно они увековечивают народы и государства и совершают долговременное влияние на жизнь всего человечества. Египет, Вавилон, Рим, Византия, Россия, США, таким образом, хотя и подавляют воображение историков и обывателей материальным величием и масштабом свершений, сами вырастают и расцветают из зёрен нематериального характера. Любая великая цивилизация — это манифестация породившего её духа, и цивилизации настолько разнятся друг от друга, насколько разнятся духовные явления, лежащие в их основаниях.
Поэтому просто работящий народ, умеющий варить суп из топора, строить дом без гвоздей, ловить дичь голыми руками, но не имеющий за душой великой мысли, ничего по-настоящему великого не создаст. Это удивительно, но он будет способен создавать и творить только под началом того, кто способен к цивилизационному творчеству или же в дружеской спайке с ним.
Иначе он даже может быть порабощён в тех или иных формах теми соседями, у кого кроме силы, выносливости и трудолюбия есть в запасе великая мысль и воля к её воплощению.
Поэтому понимание чужого труда, кажущееся столь естественным в отношении пахаря, нужно продлить и далее. Мы же не хотим быть сбродом, то есть бесцельно бродящими людьми, которые то сбредутся в одно место, то разбредутся кто куда. Мы хотим быть цивилизацией. А для этого сочувственно понять нужно и того, кто не производит материальных ценностей, но цивилизацию творит и одушевляет: музыканта, художника, представителя власти, чиновника. Да-да, чиновника. Конкретный чиновник может быть специфически плох как человек, а само чиновничество в разные времена может болеть разного рода нравственными недугами. Но необходимость чиновничества этим не упраздняется. Оно неизбежно, как неизбежны в аэропорту диспетчеры и таможенники, а не одни только пилоты и стюардессы.