Страница 14 из 36
Эти размышления удержали меня, хотя было мучительно трудно отказываться от возможности вырваться из плена. Я помню последний день пребывания в лагере, очередное, пятое предложение побега... Я собрал все свои силы и сказал: "Господи, что мне делать?" – и снова заплакал, как будто расставался с жизнью, потому что отказ от побега был подобен отказу жить.
И когда, казалось бы, в моей душе что-то могло дрогнуть, приходит начальник лагеря и говорит: "Собирайтесь, мы идем в деревню, вас освобождают". С игуменом Филиппом (Жигулиным) беседовал Владислав Томачинский "ТД", №11-12,1997год Надежда и вера Андрея Тарковского Иеромонах Феодор (Ильин): "Подлинная духовность в искусстве невозможна" Беседа с иеромонахом Феодором (Ильиным), в прошлом – театральным режиссером.
Она посвящена творчеству и судьбе кинорежиссера Андрея Тарковского, который для многих стал путеводителем к духовной жизни. – Для русской интеллигенции с конца 60-х Андрей Тарковский во многом является ключевой, знаковой фигурой. Его фильмы были глотком свежей воды в удушливой атмосфере советских лет. Каково, с Вашей точки зрения, отношение Тарковского к Православию?
Возможно ли объяснение его творчества с точки зрения христианства? – Андрей Тарковский, по свидетельству многих людей, его хорошо знавших, был человеком верующим, но, как и многие его современники, – нецерковным. Мне кажется, он скорее относится к людям, которые пытаются искать Истину, и в этом поиске сознают смысл своего существования, а не к тем, которые уже познали Истину и жизнь свою стараются построить в соответствии со своей верой и со своим знанием.
Через все творчество Тарковского прослеживается поиск Истины, поиск пути, по которому должен идти человек. На мой взгляд, все его фильмы на эту тему. Кроме того, огромная заслуга его как кинорежиссера состоит в том, что он создал особый киноязык, на котором можно говорить о вещах очень высоких. Не о духовных, конечно, но о вещах, способных человека разбудить, поставить перед ним вечные вопросы, даже подвести к тому порогу, за которым начинается духовная жизнь.
– В чем, по-Вашему, заключается эта особенность киноязыка Тарковского? – Каждый кадр в его фильмах неповторим. Композиция, ритм, свет, как лежит тень, – все имеет глубокий смысл, завершенность, цельность. У него нет проходных, случайных кадров. Общая задача его фильмов – побудить зрителя к действию, заставить его соразмышлять. Можно соглашаться или не соглашаться с мнением автора, можно спорить, а человеку православному очень даже есть, с чем поспорить при просмотре фильмов Тарковского, но если от нас далеки те проблемы, которые поднимаются в его картинах, мы не высидим у экрана и 20 минут.
Мы не сможем их смотреть, нам просто будет неинтересно, скучно. –Говорят ли фильмы Тарковского о Боге? – Нет, не говорят. Но мне кажется, Тарковский и не ставил себе прямой целью разговор о Боге. В своих картинах он ставит пусть и не духовные, но все же очень важные для человека вопросы и пытается ответить на них в процессе создания фильма.
На некоторые отвечает, на некоторые, мне кажется, – нет. – Разве "Андрей Рублев" – это не разговор о духовном? – Мне кажется, эту картину можно и нужно рассматривать в двух плоскостях. Всё, что касается попытки раскрыть образ преподобного Андрея Рублева – великого русского иконописца, монаха, старца – это полный провал. Что же касается других сюжетных линий фильма, то там, на мой взгляд, есть моменты очень удачные. Особенно в новелле "Колокол".
Но там, где делается попытка изобразить духовность в кавычках, где монашеский быт – всё надуманно и искусственно. Почти все мотивировки поступков Рублева совершенно противоречат духу православной аскетики – а ведь преподобный Андрей был в первую очередь монах, подвижник. И соединение его личного монашеского подвига с великим талантом иконописания, данным ему Богом и породило те величайшие образцы иконописи, о которых знает весь мир и которые мы видим в конце фильма.
– Почему все же духовность в кавычках? – Действительно, в фильме режиссер пытается прикоснуться к теме духовности, но делает это не очень корректно. Духовность – это не когда красиво говорят о духовных вещах, а когда сам человек живет духовной жизнью. Духовность – это особое состояние души, сыграть ее нельзя. Подлинная духовность в искусстве невозможна, да от светского искусства это и не требуется.
Задача его заключается, на мой взгляд, в том, чтобы возвысить человеческую душу, как бы взрыхлить ее и подготовить для принятия семян духовных. Духовное же искусство – это молитва, это жизнь человека во Христе. Когда я учился в семинарии, мои друзья-семинаристы рассказали мне такой случай. Приезжают они на Валаам. Там очень строгий монастырь.
Они ходят везде с благоговением, даже со страхом таким священным. Приходят они в скит Всех святых, где уже тогда жили несколько монахов. Заходят за ограду и видят такую картину: сидит монах в полном облачении: в рясе, в мантии, в клобуке, – сидит, закинув ногу на ногу и... курит. Они, конечно, обомлели. Это потом уже выяснилось, что там в это время снимали фильм о преподобном Серафиме Саровском и видели они не монаха, а переодетого актера.
Мне кажется, такую же сцену можно было увидеть и на съемках "Рублева". Сидит, допустим, Анатолий Солоницын в монашеском облачении и курит. А потом кто-то кричит: "Мотор", – и он уже православный подвижник. То же самое можно сказать и об актерах, сыгравших Феофана Грека и Даниила Черного. Это Николай Сергеев и Николай Гринько.
Они пытаются сыграть людей, всю свою жизнь посвятивших Богу, аскетов, на которых еще при жизни почивала благодать Святого Духа. И что из этого выходит? Для того чтобы сыграть Андрея Рублева или Даниила Черного, нужно самому жить той жизнью, которой жили они. Иначе это обман, неправда. А неправда не может быть духовна. – Значит, Вы хотите сказать, что "Андрей Рублев" – неудачный фильм?
– Всё, что касается попыток раскрыть личность Рублева, попытки проследить его духовный путь, его становление как великого иконописца – все это неверно по самой сути своей. И сделать это с самого начала было просто невозможно. Тарковский, когда снимал эту картину, был еще довольно молодым человеком и думал, что в кино можно говорить обо всем. А это не так.
Кстати сказать, в последнем фильме, в "Жертвоприношении", подход к теме духовности, религиозности уже другой – очень осторожный и, конечно, более правильный. – Но Вы говорили о положительном в "Рублеве"? – Андрей Тарковский – великий художник. Как и всякий человек, он ошибался. Но со многим в его фильмах все-таки нужно согласиться. И в "Андрее Рублеве" тоже.
Ведь просто потрясает новелла "Колокол". Мальчик, не зная секрета колокольной меди, по одной только вере и, конечно, не без помощи Божией, руководит огромным делом, сотнями людей, опытными мастерами – и получает по вере своей. Тарковский прекрасно показывает, как народ воссоздает из пепла поруганные святыни и ни смерть мастеров, ни татары, ни междоусобицы князей не в состоянии этому помешать.
Пока жива вера в народе, жив и сам народ. Кстати, сам Тарковский говорил, что главный герой его фильма – не Рублев, а именно Бориска. Прекрасно показаны в фильме исторические сцены. Набег, например. Как люди укрываются в храме и молятся, а в это время татары огромным орудием пытаются выломать дверь храма. Как русский убивает русского. Все это очень актуально и сегодня.
– В чем же ценность фильмов Тарковского? – Фильмы его ценны не тем, что они духовны, а тем, что они заставляют оторваться от обыденности и посмотреть в сторону духовности. Смотреть и размышлять. Тарковский как бы подводит человека к церковной двери и говорит: "Либо заходи, либо дальше смотри мои фильмы..." Он подводит человека к перепутью выбора.
Но для самого режиссера искусство все же осталось превыше Церкви. Иначе бы он в своих исканиях Истины, подойдя к определенной черте, должен был бы оставить кино как способ поиска Истины и далее искать Бога, богообщения уже в лоне Церкви. Но он не ушел. Почему? Не знаю, конечно. Но чтобы идти к Богу, нужна живая вера, необходимо самоотвержение, сознание ответственности за выбор.