Страница 110 из 131
Очевидно, оставивши исполнение божественного повеления, он должен бы был вступить в разговоры о богочестии и убеждать Сарру в том, что Бог, если возьмет этого сына, то даст ей другого, лучшего. Но как удалось бы ему убедить в этом женщину, да еще обезумевшую от страсти? Допустим, однако, он достиг бы своей цели: ведь она была женщина богобоязненная и не даром была сожительницей праведнейшего мужа! Уступив убеждениям и согласившись отпустить сына своего на заклание, она может быть старалась бы сдержать себя по сознанию, что так угодно Богу, но по слабости природы она не в силах бы, конечно, была удержаться, даже против воли, от слез. Сколько слуг было бы тогда огорчено по любви к юноше, сколько нашлось бы служанок, соболезнующих госпоже, сколько хананеев, знакомых и соседей, было бы повержено в удивление всеми этими событиями! Отсюда возник бы великий шум, и стоны, и плачь, и слезы, как при проводах мертвеца. С громким воплем с плачем сказала бы тогда мать: "обними меня, дитя, в последний раз! Я надеялась, что ты меня проводишь во гроб и твои слезы орошат мою могилу; но уж если воля Создателя разбила мои надежды, и я оплакиваю того, кто должен бы меня оплакивать, то прошу тебя об одном только: восходя на жертвенный огонь, помолись Богу за меня, чтобы мне расстаться с жизнью прежде, чем возвратится совершитель жертвы.
Я не в состоянии буду увидеть руку отца, обагренную кровью сына"! Такие слова могла бы сказать мать. Кто мог бы снести те укоры, которые посыпались бы тогда из уст хананеев, сбежавшихся на это зрелище? Один сказал бы: "о, в какой прекрасный брачный чертог ведет своего сына отец!" Другой сказал бы: "из какого же, однако, стада у него жертвенное животное?" Иной: "хорошо же умножает Бог его потомство как звезды небесные!" Еще иной: "сколько стариков оплакивают несчастного ребенка, а этот безчувственный старик над собственным сыном не прольет слезы". Это — хананеи. А из слуг кто-нибудь, расплакавшись, сказал бы: "о, несчастный ребенок, и родился ты поздно, и погибаешь безвременно! И рождение твое было необычайно, и конец ужасен! Ты — единственный из людей — был порожден безплодной утробой, единственный из всех — слышишь плач над своей могилой! О, какая удивительная жизнь пресекается!" Так они рассуждали бы каждый поодиночке; все же вместе, возвратившись домой, в один голос сказали бы: "иди же, наконец, старец, но подумай только об одном: этого-то сына ты принесешь в жертву, а другого от Сарры уж не дождешься!" Все это предусмотрел Авраам, все это предвидел блаженный и потому глубоко скрыл в себе повеление, поступив так, как если бы слышал неизреченные глаголы, ихже не леть есть человеку глаголати.
О, тайная сокровищница заповедей Господних, о, тайник неизреченных, тайник священных слов Божиих! Эти тайны прославили тебя по всей вселенной. Итак, в молчании отправляется отец в путь вместе с Исааком, взяв с собой только двух слуг; да и те оставались в неведении относительно способа совершения жертвы. Три дня продолжалось путешествие. И эта продолжительность пути может служит для тебя показателем твердости души праотца. В самом деле, если бы место жертвоприношения находилось поблизости, тогда горячность веры легко имела бы перевес над чувством любви. Но тут, совершая дальний путь и все время имея пред глазами сына, предающегося обычным детским играм и простирающего объятия, постоянно обращаясь мыслью к тому, что предстоит сделать, Авраам, как золото в огне, подвергался величайшим испытаниям, и тем с большим блеском показал свое усердие и послушание. О, сколько раз за этот трехдневный промежуток представлял себе в уме отец заклание своего сына! Сколько останков его на память о нем положил в свою дорожную суму! Каждый раз, как вспоминал он о жертвоприношении, его сердце поражалось жестокими ударами. То он забывал об этом деле как бы совершившемся, то опять огорчался, всякий раз как его надежды на забвение рассеивались.
Наконец блаженный издали усматривает место жертвоприношения, указанное ему невыразимым голосом, и тогда отец, оставив своих слуг с ослом, берет с собою только сына: дальнейший путь они совершают один на один, уже не как отец с сыном, но как священник с жертвой. Патриарх возлагает на Исаака дрова для жертвоприношения, а сам несет нож и огонь. Он обременяет его ношей, чтобы, вспотев от утомления и очистившись этим естественным омовением, отрок сделался более приятным для Бога приношением. Говоря об этом, я при виде образа вспоминаю и самую истину. Видя, как Исаак несет дрова для своего собственного жертвоприношения, я прославляю Христа, для спасения людей подъемшего Свой крест. Я вижу здесь предваряющую тень всего совершенного Христом дела нашего спасения. Христос как овца, веден был Он на заклание (Ис.53:7); его образ — Исаак, ведомый на жертву. Пред лицом смерти Исаак не выступает из послушания родителю; и в этом он был образом Христа, который смирил Себя, быв послушным даже до смерти, и смерти крестной (Флп.2:8). В одно и то же время Исаак был и отроком, и жертвенным животным; равным образом и Христос — Сын Божий и Агнец, вземлющий грех мира. Исаака не пощадил отец, но и Бот не пощадил Христа: Сына Своего не пощадил, но предал Его за всех нас (Римл.8:32). Чрез три дня после жертвы, мать увидела Исаака живым; чрез три дня и Церковь видит Спасителя нетленным.
Но это мы говорим к слову. Между тем Авраам достиг места священнодействия, и в его душе была в полном ходу борьба, в которою вступили природа и воля, и в которой увенчивалось решение, принятое вопреки природе, и преданность Богу торжествовала над любовью к сыну. Пришел отец с сыном, один священник с одним жертвенным животным. А между тем все оказалось на лицо: и сын с отцом, и совершитель для приношения, и жертва для священнодействия. 5. Удивляюсь я и разуму юноши, как почтительно обращается он к отцу и говорит: отец мой, вот огонь и дрова, где же агнец для всесожжения (Быт.22:7)? Он не смеется над забывчивостью отца, — ведь он видел хананеев, сделавшихся рабами из-за насмешки Хама, — но спрашивает: где? под видом вопроса напоминая забытое. Отец мой, говорит он, от огонь и дрова, где же агнец? Какими словами можно изобразить величие духа этого мужа? Слова отрока не повергли его в слезы, он не разразился плачем по поводу юности его возраста, не подозревающий предстоящего ему заклания, но остался совершенно твердым и непоколебимым, подавляя в себе отеческие чувства. Итак, с твердостью отвечает ему: Бог усмотрит Себе агнца (ст. 8). Он не открывает юноше воли Божией о нем, чтобы по своей юности он не расплакался о самом себе и чрез то жертва не осквернилась бы слезами. Как, братие, я расскажу вам без слез то, что затем последовало?
Рассказывая об этом событии, я чувствую себя так, как будто нахожусь на месте отца. И я думаю, только самому Аврааму и было бы под силу без слез рассказать об этом событии, сохранив при рассказе ту же твердость духа, какую он проявил на деле. Ведь то именно в этом муже и удивительно и достойно почтения, что он совершил с твердостью то, чего мы даже и на словах передать не в состоянии без замешательства. Но, хотя, конечно, и отдаленного сравнения с ним мы не выдержим, должно попытаться, покоривши свои чувства закону боголюбия, войти в общение с праотцом в его жертве, хотя бы только на словах. Итак, разжегши на жертвеннике пылающий огонь, отец согласно с обычаями священства приготовляет к жертве сына, возлюбленного, единородного, и, поставив его как бы для поклонения на колена, обхватывает его сзади со спины и кладет навзничь; затем, сам встав сзади его на колена и привлекая его к себе за волосы, он поднимает правую руку и решается направить оружие сверху вниз. О, сила боголюбия! О, непобедимое мужество души! Связал сына на заклание, и не расторглись узы природы? Меч в руках, и не онемела десница! У кого хватило бы силы быть свидетелем совершавшегося? Кто не отшатнулся бы? Кто не убежал бы, оказавшись сострадательнее отца?
Потому-то мудрый патриарх и не взял с собою рабов, но приказал им ожидать вдали, чтобы они не воспрепятствовали исполнению боголюбивого намерения, не будучи в силах допустить заклание своего господина. Что могли подумать о своем господине рабы, если бы они присутствовали и увидели, что он ни с того, ни с сего устремляется на заклание своего возлюбленного сына? Что стали бы говорить они между собой? "О какое ужасное и неслыханное несчастие! Должно быть господин наш сошел с ума и не узнает своего возлюбленного сына, но воображает, что приносит в жертву тельца или овцу. Пойдем же скорее к нему: тут некогда медлить, удержим меч, остановим руку, чтобы удар не предупредил увещания. Конечно, подходить небезопасно: не щадя дорогого сына, пощадит ли он рабов? Однако, нужно решится. Если умрем, то умрем с честью, потому что погибнем за молодого господина. Крикнем что-нибудь дерзкое, обратим на себя его бешенство, может быть он и образумится? Достоин господин чести, но когда он в здравом уме, достоин уважения, но не тогда, когда дело идет о смерти. Оскорбленный в припадке безумия, он будет нам благодарен, когда образумится, и вознаградит как благодетелей, как спасителей юноши". С такими словами они быстро подбежали бы и, прежде всего, вырвали бы у него из рук меч и Исаака избавили бы от смерти, а затем стали бы уговаривать такими словами, с какими обращаются к неразумным младенцам.