Страница 8 из 9
Щадя совесть разномыслящих, не желая казаться предубежденным к своему мнению и через меру настойчивым, он ограничился в ней общим рассуждением о преимуществе единомыслия перед разномыслием, и только слегка коснулся спорного предмета. Поскольку успех сего труда не вполне соответствовал его желанию, он принужден был вскоре созвать новый Собор, на коем присутствовали уже не одни карфагенские, но и мавританские и нумидийские епископы, в области коих особенно спорили о крещении. На сем Соборе снова рассмотрено и утверждено определение о крещении обращающихся еретиков, частное обыкновение некоторых Церквей — не возвращать обращающимся из ереси епископам и пресвитерам их степеней, обращено в общий закон. По закону согласия и общения, существовавшего между Карфагенской и Римской Церквами, Киприан известил о сих определениях последнюю в полной уверенности, что предстоятель ее Стефан, своим согласием с ними, введет их в употребление и в Западных Церквах (письмо 72). Но Стефан в духе своем уже был далек от Киприана. Несогласие, происшедшее в Карфагенской Церкви, показалось ему самым удобным случаем к уничижению ее епископа. Древнее обыкновение не повторять крещения над еретиками могло служить благовидным предлогом действовать открыто против всей Африканской Церкви, особенно против главы ее, не обнаруживая, впрочем, лично к ней недоброжелательства. Предлог сей тотчас употреблен в дело.
Вместо того, чтобы, сохраняя уважение к столь знаменитому пастырю, каков был Киприан, обнаружить дружески свои сомнения касательно справедливости его мнения и посредством дружеских совещаний, без всякого соблазна для Церкви, согласиться с ним в истине, Стефан, открыто приняв сторону противников Киприана, отвечал Карфагенскому Собору обличительной грамотой, в коей, осуждая мнение ее касательно крещения еретиков, угрожал отлучением всем карфагенским епископам от Церкви, не исключая и Киприана (письмо к Помпею). Таким образом, говорит Августин, два епископа знаменитейших Церквей, Римской и Карфагенской, об одном и том же предмете утверждали совершенно противное. Стефан полагал, что для законного принятия в Церковь всех вообще еретиков достаточно одного возложения рук. Киприан, напротив, утверждал, что должно крестить каждого обращающегося еретика. Истины надлежало искать в середине, между этими двумя крайностями, как и действительно Церковь впоследствии нашла ее здесь, положив законом крестить только тех еретиков, кои неправо мыслили об основных догматах христианства. Но Киприан действовал в простоте сердца и по чистому отвращению ко всему еретическому. А Стефан своим высокомерным тоном ясно обнаруживал, что он пользуется случаем выказать свое нерасположение к прежнему увещателю своему.
Посему, хотя впоследствии почтено нужным ограничить мнение Киприана касательно повторения крещения, спор его по сему предмету со Стефаном, обнаруживая всю умеренность и скромность его характера, особенно в противоположности с высокомерием последнего, составляет назидательнейшую часть его деяний.
Тяжело было для Киприана видеть неприятность от той Церкви, которая недавно была обязана ему своим умирением! Но, к утешению своему, он знал, что римский клир и народ не участвуют в неблагорасположении к нему их епископа, и что сие неблагорасположение есть следствие личного неудовольствия против него. Посему, явившись на Собор (он еще продолжался), хотя изъявил сильную скорбь и принес жалобу на гордость, с которой Стефан именовал себя епископом епископов, впрочем не отчаялся в будущем успехе дела (письмо 74). Письмо Стефаново, столь оскорбительное для чести Карфагенской Церкви, известно было еще немногим; можно было надеяться, что Стефан переменит свои мысли, и несогласие прекращено будет в самом начале и без соблазна Церквей.
Но Стефан не хотел чести удовлетворить сей надежде. Не надеясь на силу прежнего обличения, он произнес всенародно приговор против Карфагенского Собора и председателя его Киприана, и снова угрожал ему отлучением, если он не переменит своих мыслей. Узнав о согласии восточных епископов с Киприаном в рассуждении крещения еретиков, Стефан писал и к ним, угрожая тем же (письмо 75). С другой стороны, некоторые из африканских епископов, услышав о необыкновенном послании Стефана к их председателю, изъявили письменное желание иметь списки с оного (письмо 74). Нельзя было без соблазна скрывать от Церкви положение дел: надлежало известить ее о поступках Стефана и дать суд на них.
Впрочем, Киприан и в этом случае показал свое благоразумие и умеренность. Зная, что упорная защита продолжает только борьбу, он не решился писать особого опровержения на письмо Стефана. Неумеренный тон, в нем господствовавший, изменял сам себе. Надеясь на справедливость своего дела, он не усомнился даже обнародовать послание Стефана во всех африканских Церквах, удовлетворившись только краткими примечаниями на некоторые места оного (письмо 75). Потом написал послание к Фирмилиану, старейшему из Восточных епископов, утверждая его в согласии с собою и объясняя несправедливость Стефана. Наконец, для успешнейшей защиты свободы Карфагенской Церкви от притязаний Римского епископа созван многочисленный Собор. Как будто предвидя в поступке Стефана начало незаконного стремления к владычеству над всей Церковью, которое впоследствии сделалось отличительной чертой римской кафедры, африканские отцы положили, чтобы никто из епископов не дерзал именовать себя главою всех епископов и присваивать право суда над всей Церковью, и чтобы Церковь Карфагенская не искала суда у Церкви Римской. Списки с сего определения отправлены были ко всем Восточным епископам, и к самому Стефану.
По сему случаю надлежало ожидать от высокомерия Стефана еще печальнейших явлений для Церкви. Но Промыслу неугодно было подвергнуть ее сему искушению, может быть, опаснейшему из всех, которые она тогда претерпела. Открывшееся гонение на христиан, в начале коего Стефан скончался, положило конец спорам. Святому Киприану уже уготовляем был рукою Провидения венец мученический, но в ожидании его, он должен был прославлять Бога заточением, дабы, как замечает Понтий, сей великий подвижник, отличившийся разнообразием добродетелей, был отличен и разнообразием страданий.
Патерн проконсул, явившись в Карфаген с повелением преследовать христиан, немедленно велел представить к себе Киприана. Когда сей бестрепетно явился, проконсул начал с ним следующий разговор:
Проконсул: Августейшие императоры Валериан и Галиен возложили на меня обязанность принуждать христиан к поклонению богам. Итак, я спрашиваю тебя о твоем имени и намерении, отвечай.
Святой Киприан с важностью и смирением отвечал: я — христианин и епископ. Не знаю другого Бога, кроме Того, Который сотворил небо и землю, и море, и все, что в них; Сему-то Богу мы, христиане, служим и поклоняемся, моля Его не только о себе, но и о всех людях, и о благоденствии самих императоров.
Проконсул: Итак, ты остаешься непременным в своем образе мыслей?
Киприан: Благая воля, единожды познав Бога, не может переменяться.
Проконсул: Значит, ты соглашаешься, по воле Валериана и Галиена, отправиться в заточение в город Курубит?
Киприан: Согласен.
Проконсул: Но повеление, мне данное, касается не одних епископов, но и пресвитеров. А посему желаю знать от тебя, кто здешние пресвитеры?
Киприан: Вы сами нашли полезным издать закон против доносчиков на христиан. Посему я не могу тебе открыть здешних пресвитеров; впрочем, ты можешь найти каждого из них в его церкви.
Проконсул: Но я намерен сделать розыск, не выезжая из сего города.
Киприан: Верю, но поскольку правила наши возбраняют самим вызываться на мучения, и притом сие не согласно и с духом Римского правления, то ни я не могу указать тебе пресвитеров, ни они не могут представить самих себя. Но если ты решишься искать их, то они, без сомнения, найдутся.
Проконсул: Без сомнения, я найду их, если захочу; но мне препоручено еще смотреть, чтобы между христианами не было никаких собраний, и чтобы тот, кто не будет повиноваться сему полезному узаконению, был наказываем смертью.
Киприан: Поступай, как тебе повелено.
После сего проконсул дал повеление заточить святого Киприана в Курубит.. Вместе с ним отправился и Понтий диакон, который впоследствии описал жизнь Киприана со времени принятия им христианства.
В этом случае еще раз оправдалась утешительная истина, что тем, кои ищут Царствия Божия и правды Его, все прилагается. Курубит, назначенный местом заточения для Киприана, несмотря на то, что его окружали сухие и бесплодные степи, по великому числу деревьев и источникам своим уподоблялся увеселительному саду (Понтий, из жизни Киприана). Гонители, думая удручить старость Киприанову, этим заточением доставили ему приятное отдохновение после непрестанных трудов. Впрочем, добрая душа святого старца не переставала трудиться и в изгнании. Он писал, по своему обыкновению, послания, советовал, одобрял, запрещал, умолял и, оканчивая течение свое, еще заставлял радоваться верных в светении своем.