Страница 9 из 9
В самом начале пребывания своего в Курубите святой Киприан был предуведомлен о будущей участи своей видением. Ему снилось, будто юноша, коего величественный вид свидетельствовал о ангельском достоинстве, привел его к проконсулу. Сей, после обыкновенного допроса, начал писать приговор. Юноша, который в это время стоял позади проконсула, различными знаками дал уразуметь Киприану, что проконсул осудил его на смерть. "Я, — говорит святой Киприан, — немедленно обратился к нему с усиленным прошением, чтобы исполнение приговора отложено было хотя на один день, дабы я мог привести в порядок свои дела. Проконсул, тронутый, как казалось, справедливостью и неважностью моей просьбы, начал снова писать на дощечке. Из его вида я заключил уже, что он пишет что-либо в мою пользу. Юноша, который наблюдал за тем, что пишет проконсул, снова дал мне знать, что мне дается один день на приведение в порядок моих дел" (Понтий, из жизни св. Киприана).
Несмотря на то, что видение сие было довольно темно, святой Киприан, который от частого сообщения с миром духовным приобрел способность проникать в смысл видений, без труда уразумел, что Промыслу угодно было отложить кончину его еще на один год, означенный в видении днем. Событие, как свидетельствует Понтий — очевидец заточения и смерти Киприана — совершенно оправдало таковое изъяснение. Святой Киприан принял мученический венец именно через год после сего видения, и в тот самый день, в который оное было ему дано.
Под конец сего (258-го) года новый проконсул предписал Киприану возвратиться из своего заточения, и до окончательного приговора над ним быть в своих садах. Вскоре за тем получено из Рима повеление усугубить преследование христиан. Проконсул, находясь в это время для поправления здоровья в Утике, отправил стражей, чтобы привели туда Киприана. Но Киприан еще раз выказал характер свой — делать добро так, чтобы из него выходило как можно более пользы. Предвидя, что мучение его гораздо назидательнее будет для его паствы, если его замучат в Карфагене, он удалился из своего дома в тайное место, дав знать, между тем, проконсулу, что он готов предстать пред ним, только не в Утике, а в Карфагене. Из сего-то уединения написано им последнее письмо к своей пастве, в котором он, увещевая ее сохранить тишину и умеряя благочестивую ее ревность, — страдать за веру, обещал по отшествии своем ходатайствовать за нее у престола Божия (письмо 81).
По возвращении проконсула в Карфаген, святой Киприан немедленно вернулся в свое жилище. В городе тотчас пронесся слух о угрожающей ему опасности. Не только все верные, даже многие из знатных язычников собрались в доме Киприана и, не желая лишиться такого великого мужа, умоляли его спасти жизнь свою удалением, предлагая для сего надежные места. Но Киприан, вняв гласу Бога, призывающего его к Себе, не мог уже пользоваться их усердием. Между тем проконсул, опасаясь, чтобы Киприан не употребил своей свободы для спасения себя бегством, послал воинов взять его и привести к себе. Напрасное опасение! Киприан, подражая великому Образцу страдальцев, сам вышел навстречу воинам, и с торжеством, свойственным столь важному подвигу, каково исповедание имени Христова, отправился в претор. Но проконсул, без всякой удовлетворительной с его стороны причины, отложил суд над Киприаном до следующего утра.
Причина сия скрывалась в определении Промысла. Надлежало еще пройти одному дню, дабы исполнился год после видения. Киприана для провождения ночи отвели в дом проконсула. Стражам дано было повеление пускать к нему всякого, кто пожелает. Собралось великое множество друзей и почитателей Киприановых. Народ, опасаясь, чтобы в продолжение ночи не был похищен любезный их епископ, пробыл до самого утра без сна перед темницей. Таким образом ночь перед страданием Киприана представляла собой ночь перед страданием Спасителя, которую верные также проводили без сна. Святой Киприан не умолкал во все продолжение ее, давая советы и утешения оставляемой им пастве. От избытка сердечных чувств так полны были уста его, что он желал, чтобы беседа его не иначе пресеклась, как с самой жизнью.
Наконец настал вожделенный для Киприана день, тот день, который не мог не быть последним для него, хотя бы желали того все римские проконсулы. Окруженный безчисленной толпой верных, он явился в претор. Начался обыкновенный допрос: "Ты ли Фасций Киприан?" — "Я". "Ты ли был папою у святотатцев?" — "Я". — "Благочестивейшие императоры повелевают тебе принести богам жертву". — "Не могу". — "Размысли о участи, тебя ожидающей". — "Поступай, как тебе предписано; в настоящем случае нет места размышлению". Тогда проконсул, поговорив с советниками своими, сказал, обратясь к святому Киприану: "Долго жил ты святотатственным образом, совращая многих вослед твоей злотворной ереси и враждуя против Римских законов и богов. Самая снисходительность благочестивейших императоров, Валериана и Галиена, не могла обратить тебя к поклонению богам. Будучи виновником ужаснейших злодеяний, ты будешь служить примером для тех, кои обольщены твоим коварством; мудрование твое запечатлеется твоей кровью". Так самое осуждение Киприана выражало его славу, и проконсул, подобно Каиафе, невольно произнес пророчество о утверждении Церкви его кровью! За сим произнес окончательный приговор: "Фасций Киприан осуждается умереть от меча". Святой Киприан сказал: "Слава Богу". Народ, услышав сие, столько воспламенился ревностью страдать за веру, что все воскликнули: "И мы умрем со святым епископом!"
Воины, выведя из претора святого Киприана, повели его на некоторое место, называвшееся Ксистою. В продолжение пути он увещевал верных не подвергать себя мечу язычников без нужды. Достигнув Ксисты, снял с себя верхнюю одежду и отдал находившимся при нем диаконам; потом, стоя на коленях, произнес краткую молитву; после сего, завещав дать совершителю казни тридцать сребренников, завязал себе, по обыкновению казнимых, глаза; руки же, по тому же обыкновению, связаны были одним из диаконов. В этом положении с обнаженною выею, он должен был стоять дотоле, пока палач не получит от центуриона знака совершить удар. Множество народа, опасаясь, по причине тесноты и отдаленности, потерять из вида святого Киприана, влезло на деревья, окружавшие место казни. Наконец знак подан — и святейшая глава отделилась от чистейшего тела. Священные останки Киприана погребены в близлежащем холме, с торжеством, приличным усердию паствы, столь пламенно любившей своего пастыря. Так скончал течение свое священномученик Киприан, прожив в земной юдоли около пятидесяти семи, подвизавшийся в христианстве тринадцать, управлявший Африканской Церковью восемь лет!
Мучение его совершилось в 258 году, 18 октября, при императорах Валериане и Галиене.
На лице Киприана, пишет Понтий, всегда сияла радость, отсвет души, обретшей успокоение в Боге. Во взорах его всегда выражалось нечто величественное, исторгающее благоговение. Видевшие Киприана не знали, что более возбуждает вид его: любовь или уважение; но чувствовали, что он вполне достоин того и другого. В одежде Киприана не приметно было ни той пышности, которая совершенно неприлична почитателю, тем паче, служителю Распятого; ни той небрежности и скудости, которые равно изменяют душе и тогда, как служат выражением ее духовной бедности, и тогда, как не прикрывают духовного богатства.
Та же умеренность видна и в управлении Церковью. Киприан не мог сносить в подчиненных своих непослушания и гордости и исходя из этих пороков изъяснял все внутренние бедствия, от коих страдала тогда Церковь. Но не мог потерпеть и того, когда пастыри, забыв себя самих, почитают волю свою непреложным законом для пасомых.
С самого начала епископства своего он поставил себе непременным правилом ничего не делать в своей пастве без совета пресвитеров. Пользуясь отличным уважением всех христианских Церквей и подавая каждой из них спасительные советы, он не пренебрегал голосом самого последнего члена Церкви, и не знал другого титла, кроме смиренного наименования себя сопресвитером.
Между отпечатками духа Киприанова и услугами его тогдашнему христианству должно почесть его попечение о сохранении христиан от произвольных опасностей со стороны гонителей.
Ревность страдать за веру, столь похвальная сама по себе, в некоторых близка была к тому, чтобы обратиться в страсть. Святой Киприан собственным примером показал, что можно, а иногда и необходимо, скрываться от гонения. Внушение сей истины он находил столь нужным по тогдашним обстоятельствам Церкви, что на пути к месту казни снова завещал верующим не вызываться без нужды на мучения.
Обстоятельства Церкви, колеблемой то внешними, то внутренними бедствиями, не позволили святому Киприану посвятить дарований своих, по примеру других отцов Церкви, на изъяснение Священного Писания. Все почти писания его содержат пояснение вопросов, обращавшихся тогда в споре, и разрешение недоумений церковных. Впрочем, несмотря на то, что учение христианское является в них в приложении к частным случаям, из сего видно, что Киприан обладал глубоким познанием умозрительной и деятельной истины христианской веры.
Хорошее приложение начал еще более ручается за основательное их познание, нежели хорошее изложение начал; сделавшись христианским писателем, святой Киприан совсем почти не пользовался мудростью языческой. Если бы он в некоторых письмах не был принужден упомянуть о своем состоянии в язычестве, из его сочинений нельзя было бы догадаться, что он до обращения в христианство был ученым язычником. Отличный дар красноречия виден во всех произведениях Киприана, но везде видно также, что он, по примеру апостола, полагал достоинство слова своего «не в убедительных словах человеческой мудрости, но в явлениях духа и силы» (1 Кор. 2; 4). Из духовных писателей святой Киприан любил преимущественно Тертуллиана. От частого чтения сего писателя в Киприане произошло некоторое нравственное содружество с ним, которое простерлось и на их сочинения. Киприан, подобно Тертуллиану, по видимому всегда выражается первыми попавшимися ему словами, отчего слог его несколько тяжел и не совсем обработан; зато в каждом выражении его видно сердце. После Лактанция он должен занимать первое место между Западными христианскими писателями.
Подобно всем великим мужам, святой Киприан имел много врагов. Впрочем, в самой истории не много таких святителей, коих паства любила бы с такой горячностью, как святого Киприана. Мы видели уже, что она вместе с ним желала идти под меч. Еще сильнее было сие желание в тех, кои, будучи удостоены от святого Киприана близости к нему, имели случай видеть все величие души его. Вот слова, коими Понтий заключает жизнеописание святого Киприана, и которые столько же делают чести жизнеописателю, как и самому Киприану:
"Не знаю, что мне делать? Сердце мое волнуется от полноты различных чувствований; душа моя как бы разделена надвое. С одной стороны объемлет радость о прославлении священномученика, с другой я погружаюсь в скорбь, что не последовал за ним. Не знаю, что мне делать. Предаться ли скорби? Но надлежит торжествовать его победу! Радоваться ли о его победе? Но я не участвовал в ней. Впрочем, скажу откровенно и в простоте сердца, скажу то, о чем вы уже знаете, много радуюсь я торжеству Киприана, но еще более скорблю, что не последовал за ним" (Понтий, из жизни св. Киприана).